(Не)Сломайся

Ирвину было легко и приятно. Мир вокруг плавно покачивался, тело одновременно налилось тяжестью, что палец не поднять, и потеряло всякий вес, будто паря в воздухе. Даже веки поднять казалось трудной задачей. Но заснуть ему не давали. Настойчиво гладили, теребили, целовали. Это тоже было приятно. Даже щекотная борода по шее. Будоражило. Будило в разомлевшем теле ответные реакции. В то время, как разум плыл в алкогольной нирване и не мешал. Когда хотелось потереться о ласкающую руку — тёрся мартовским котом, прогибался, подставляя бока, сладко выдыхая, если особенно приятно. Когда жар начал скапливаться в паху — потянулся туда вялыми руками, толкнулся навстречу, потёрся. Ставшую неожиданно тесной одежду стянули — это тоже приятно. Без неё оказалось гораздо лучше. Ласки прямо по разгорячённой коже вырывали из горла непристойные, стыдные звуки. Неважно. Всё стало неважно, когда горячее и влажное обняло наконец напряженную плоть. Тело пробило дрожью, бёдра свело, руки вцепились во что-то большое и колючее между ног. Их сразу отвели, но это тоже неважно. Ирвин уже кончал с протяжным стоном. И уплывал… уплывал… Первой проснулась головная боль. А потом и сам Ирвин выплыл из мучительного забытья только лишь для того, чтобы во всей мере ощутить её силу. Сразу замутило. Торопливо выпутался из душного одеяла и рванул к краю непривычно огромной кровати. Согнулся в выворачивающем спазме над затертой шкурой, служившей прикроватным ковриком. Прочистив желудок, сразу почувствовал себя лучше. Даже головная боль поутихла. На глаза попался изящный кувшин на столике. Схватил его дрожащей рукой. Пить хотелось неимоверно. Вода! Хвала Богам! Залил горечь во рту большими торопливыми глотками. Живительная влага прочистила облепленные какой-то мерзостью рот и горло, освежила и привела в чувства. — Полегчало? Низкий голос из-за спины заставил подскочить от неожиданности. Ирвин так резко обернулся, что закружилась голова. Но упасть ему не дали. Опомниться тоже. Сильные руки схватили, сгребли, уволокли обратно в пододеяльную духоту, прижали к твёрдому горячему телу. — Эй, там! — гаркнул Эвендур над головой, аж в ушах зазвенело. — С добрым утром, Ваше Императорское… — тут же залебезил кто-то, будто только и ждал, когда позовут. — Приберите здесь. И окна откройте. Еды принесите, — пренебрежительный приказ оборвал излияния незнакомца. Ирвин не видел кого именно. Пылая от стыда, он уткнулся лбом в покрытую жёстким волосом чужую грудь, мечтая провалиться под землю, стать маленьким и незаметным, исчезнуть, раствориться в воздухе… Почему он здесь? В одной кровати с этим человеком. Что вообще произошло? И почему оба голые?! Это не может быть замок барона. От него вообще мало что осталось. Свежие воспоминания о недавних событиях затопили память. Бой шёл сразу везде: в городе, за стенами замка, во дворе и внутри замка. Император с небольшим отрядом оказался в самом эпицентре. Всё вокруг кишело людьми барона. На это и был расчёт — ослабить бдительность фальшивой сдачей, заманить в замок с малым числом солдат и всем офицерским составом, напоить и уничтожить врага, бросив против него сразу все силы. Тем самым обезглавить армию и покончить с войной. Но Император оказался готов, как и его люди. И теперь бешеным смерчем крушил напавших, сея смерть вокруг. Одновременно в городские ворота ворвались основные части, двигаясь по улицам к замку на помощь своему повелителю. Все эти подробности Ирвин узнал позже. А пока он и сам сражался бок о бок с Эвендуром. Горячка боя захватила. Всё стало просто и понятно. Вот свои, вот враг. Или сражайся, или умри. Ирвин снял с кого-то довольно приличный лук и просто делал всё возможное, чтобы выжить. К рассвету сопротивление было подавлено. Люди барона перебиты, пленных Император не брал. Город на три дня отдал на разграбление. Ирвин на всю жизнь насмотрелся на последствия неудачной попытки обмануть Эвендура. Город утонул в крови, улицы заполнили трупы. Жителей, кто не успел сбежать, солдаты вытаскивали из домов, грабили, убивали, насиловали. Волки рвали и поедали трупы. Люди соседа-герцога, присоединившиеся к армии Императора, не отставали от остальных, что особо поражало. Тела побеждённых вместе с обезглавленным бароном вывесили на стенах замка на всеобщее обозрение. Что стало с его детьми, Ирвин боялся выяснять. Баронессу… лучше бы не видел… Он не мог отделаться от мысли, что наблюдает наглядную демонстрацию, чего избежал его лес и его люди. Это война, говорил он себе, здесь не место жалости и сантиментам. Здесь убивают и умирают. И если бы дела пошли по-иному, на стенах просто висели бы другие трупы. Ирвин мог быть среди них. Он осознавал это. Понимал, чем вызвана жестокость. До тех пор, пока не вспоминал изуродованные тела женщин и растерзанных волками детей… Вот этого человека Аоба считает героем? Ставленником судьбы и чуть-ли не спасителем мира? Ирвин смотрел на закаменевшее мрачной решимостью лицо, без доли жалости в чёрных провалах глаз. Бред! Чудовищный бред. Но обсудить это было не с кем. Пообщаться с Аобой не получалось, Эвендур не отпускал от себя и обсуждать что-либо с невольником, конечно, не собирался. Ирвин варился в собственных мыслях, всё больше убеждаясь, что кто-то здесь явно не в своём уме. Может быть, все. К счастью Император не задержался надолго в разорённом городе. Предав опустевший замок огню, войска вернулись в лагерь. Пары недель хватило, чтобы объехать бывшие владения барона, подавить остатки сопротивления, собрать провиант и пополнить ряды солдат в окрестных деревнях. На одном из холмов заложить строительство обелиска Белых Братьев. За это время Ирвин немного пришел в себя. И осознал главное — война с Империей обошлась Лесному царству малой кровью. Тем временем от южного соседа прибыли послы. Напуганный слухами о произошедшем, маркиз Сальваторе спешил засвидетельствовать покорность и страстное желание всего маркизата присоединиться к Великой Империи. Эвендур охотно принял приглашение и выдвинулся с частью войска, чтобы оформить присоединение на месте. Так значит, это замок маркиза! Они прибыли сюда вчера… Вчера же? Ирвин уже ни в чём не был уверен. В данный момент он пытался успокоиться и собраться с мыслями, лёжа в крепких объятиях своего врага и господина. Гол как младенец, даже без треклятого ошейника. Прислуга быстро навела порядок и удалилась. Тогда Ирвин, наконец, осмелился поднять глаза. Увидел усмешку на бородатом лице и растерянность сменилась злостью. — Пусти! — рванулся всем телом. — Хм. Отчего такая немилость? Вчера сам на меня вешался, — крепко прижимая к себе, второй рукой Эвендур грубо мял, тискал его, продолжая говорить ужасные вещи. — Предлагал себя, как завзятая шлюха. В кровать мою прыгнул, — огромная лапа стиснула ягодицу, пальцы скользнули в промежность. Ирвин крупно вздрогнул. Сжался, пытаясь оттолкнуть чужую руку. — Н-неправда… Не может… такого быть. Легкий стук возвестил о возвращении слуг. Пришлось опять затаиться. Устраивать сцены при посторонних казалось ещё более унизительным, если только это возможно. Возможно. В этот раз вместе со слугами, что принесли завтрак и быстро сервировали стол, пожаловал сам маркиз. И принялся разливаться в любезностях, выясняя хорошо ли спалось Его Императорскому Величеству, всё ли понравилось, как отдохнулось и чего бы еще хотелось. Ирвин затылком чувствовал его липкие любопытные взгляды и сгорал со стыда, не смея поднять лица. Император потребовал подготовить купальню и выпроводил, наконец, назойливого маркиза. — Давай есть. Он поднялся как был, без тени стеснения демонстрируя обнажённое тело. Неторопливо накинул просторный халат. Вольготно расположился в кресле возле стола с закусками, закинул что-то из них в рот и, жуя, уставился на Ирвина. Вот и вчера он смотрел с таким же выражением. Перед глазами поплыли обрывки воспоминаний Маркиз устроил пирушку сразу по прибытии Императора в замок, который выглядел поменьше и попроще чем у соседа-барона и, понятно, не продержался бы против такой армии и пары дней. Поэтому-то маркиз теперь лез из кожи вон, чтобы продемонстрировать свою лояльность. Рыжий и вертлявый, как старый лис, он крутился вокруг, стараясь во всём угодить. Столы ломились от еды. Не особо изысканной, но изобильной. Вино лилось рекой. Звучала музыка, девушки и молодые женщины с испуганными глазами скованно танцевали медленный нежный танец. Уже который раз. Император откровенно скучал. Рядом с ним в напряжённой позе застыла молоденькая рыженькая девушка, подозрительно похожая на хозяина замка. Ирвин сидел в стороне, разглядывая от скуки хмурое бородатое лицо, и пытался припомнить, видел ли он когда-нибудь Эвендура в добром расположении духа. Видел ли радость на его лице или добродушную улыбку, а не злорадную ухмылку, насмешку или издёвку. Нет. Пожалуй, не видел. Зато весь спектр злости, гнева и ярости был ему хорошо знаком. Этот человек распространял вокруг ауру страха, заставляя держать дистанцию. Все невольно напрягались, старались отстраниться, избежать встречи. Ирвин вдруг осознал, насколько тот одинок. Если подумать, Эвендур не подпускал к себе никого, у него не было боевых товарищей, советников, приближённых. Все решения принимал один и ни на кого не полагался. Кроме Аобы. Да и с ней не допускал излишней близости. По сути, Император был чудовищно одинок. — Я вижу, Ваше Императорское Величество недовольны. Попробуйте вина. Оно из лучших виноградников… — старался меж тем маркиз. — Скукота, — перебил Эвендур. — Твои люди не умеют веселиться. — Моя дочь Фелиция прекрасно поёт, извольте послушать? — и зашипел ей, делая знаки глазами. — Фелиция, пой давай! Рыженькая девушка вскочила на ноги. Император поморщился, остановил её взмахом руки. И вдруг глянул через стол прямо в зелёные глаза. — Ирвин. Спой ты. Тот удивлённо вскинул брови, но промолчал. Медленно поднялся под обстрелом любопытных взглядов, начал пробираться в центр зала, где было свободное пространство для выступления. В голове метались мысли. Что хочет от него Эвендур? Очередное издевательство? Что на него нашло? Отказа не потерпит, придётся сделать это. Немного собравшись с духом, Ирвин постарался успокоить дыхание. Стихла музыка. Свет факелов плясал на стенах и лицах, отбрасывал тревожные тени. Мощная фигура одиноко возвышалась во главе стола, застыв в нетерпеливом ожидании. Ирвин запел. Как обычно не выбирая специально, просто выпустил то, что было на сердце. Как это делают птицы. На сердце была тоска. Он пел о потерянном доме, о прекрасном волшебном месте, где остались бесконечно дорогие люди. Пел о любви к ним, о печали и одиночестве. Когда не хватало слов, перемежал птичьими трелями. И его слушали. Стихли пьяные вопли и хохот вояк. Песня свободно взлетала к высокому потолку, гуляла эхом под закопчёнными огнём факелов сводами. — По-твоему, это весёлая песня? — проворчал Эвендур, когда Ирвин закончил. — Только тоски нагнал. В твоём лесу тоже не умеют веселиться. — Что? — Ирвин вспыхнул, кровь бросилась в лицо. Как этот человек может парой слов обесценить и оскорбить целый народ?! Ирвин решительно оглянулся, он знал, что нужно делать. Есть одно средство, которое всегда срабатывает. Схватил за руки двух девушек, что не успели уйти после танца, и вывел в центр зала. — Повторяйте за мной. Шаг-другой, качнуть бедром, пятка-носок. И обратно. И в другую сторону. Простые ритмичные движения. — Танцуй и пой Вместе со мной, Танцуй и пой Душой молодой. Полились слова бодрой песенки, легкой и весёлой, зовущей разделить радость танца. Девушки быстро схватили суть и уже двигались заодно, повторяя движения вновь и вновь, шелестя юбками, выводя бёдрами. — Танцуй и пой Под полной луной, Волшебная ночь, Смотри! Ирвин кивнул остальным девушкам, что уже с интересом следили за происходящим. Они охотно присоединились, замкнули круг. Топ-топ, круть, хлоп-хлоп. Круговая плясовая. Задорная мелодия, простые слова, лёгкие движения. Её можно плясать по полчаса и больше, не уставая и не сбиваясь с дыхания. В кругу, взявшись за руки, объединённые общим ритмом, девушки открылись, засияли улыбками. Музыканты подхватили мелодию, зрители начали хлопать и подпевать. А потом и присоединяться. — Танцуй и пой Под полной луной, Волшебная ночь, Смотри! Уже пел весь зал, выписывая ногами кто во что горазд. Круг заполнил всё свободное место, внутри выстроился ещё один поменьше. Удивительное чувство свободы объединило Ирвина с этими по сути чужими людьми. Будто за спиной выросли сильные крылья и душа порхнула вольной птицей им навстречу. Исчезли каменные стены, над головой распахнулось звёздное небо и могучие деревья встали за спиной. А рядом верные друзья, родные души, поющие хором, движущиеся в едином порыве. Топ-топ, круть, хлоп-хлоп — как просто. Круговая плясовая никого не оставит безучастным. Ирвин вдруг вспомнил, оглянулся и будто на стену налетел. Странный взгляд чёрных глаз ожог ушатом ледяной воды. Ирвин сбился с настроя и вышел из круга, побрёл на своё место. Веселье вокруг продолжалось. Рядом плюхнулся рыжий парень, развёл бурную деятельность. Что-то рассказывал, смеялся, наливал, чокался с Ирвином и выпивал один не дождавшись, подначивал, расспрашивал и снова смеялся. Ирвин растерянно улыбался, отвечал невпопад, иногда пил, что налили, украдкой посматривая на суровое лицо напротив, которое, казалось, мрачнеет всё больше. И не мог понять, что происходит. Почему он такой? Чего-то ждёт? Нападения? Но Аоба ни о чём таком не предупреждала. Тогда почему? Что на уме у этого человека? Сам готовит нападение? Но никаких приказов об этом не отдавал, Ирвин бы услышал, заметил хоть что-то. Император продолжал хмурить брови. Старания маркиза и его дочери, музыкантов, танцоров и самого Ирвина ни к чему не привели. Всё повторялось как в прошлый раз. Ирвин ждал чего-то ужасного, какого-то разрешения, взрыва. Напряжение росло. И даже вино не помогало расслабиться. Ещё эта рыжая девчонка! Она хоть понимает, с кем сидит рядом, кому строит глазки и улыбается? Это чудовище сожрёт и не подавится. Даже костей не выплюнет. Наконец, Ирвин не выдержал. Ахнул, что оставалось в бокале, для храбрости, сбросил с плеча руку парня, который совсем расчувствовался и уже почти висел на случайном собеседнике, и вскочил с места. Мир вокруг качнулся и плавно поплыл, с непривычки алкоголь быстро ударил в голову. Ну ничего, так даже лучше. Пробрался во главу стола и склонился к уху рыженькой девушки. — Беги, дурёха! Или он разорвет тебя в клочья. Девушка метнула перепуганный взгляд и исчезла, только юбка прошелестела. Ирвин шлёпнулся на её стул. Налил ещё вина в бокал и повернулся к Эвендуру. В хмуром взгляде появилась доля заинтересованности. — Ты хоть знаешь, чьё место занял? — Знаю, — голос предательски осип. Ирвин сделал несколько больших жадных глотков из бокала. — Я готов. Грубое лицо исказила кривая ухмылка. — Тогда приступай. Ирвин проглотил, что оставалось в бокале, и вскочил. Что он собирался делать, и сам толком не понимал. Но пол вдруг резко ушёл из-под ног, коварно уронив Ирвина на жёсткую грудь Императора. Тот хмыкнул и пол окончательно потерялся. Неведомая сила подхватила, закружила и бросила. Ирвин не сразу понял, что он куда-то движется, покачиваясь на жёстком плече. Пытался вяло возмущаться и сопротивляться, но, кажется, это ни к чему не привело. И теперь Ирвин терялся в догадках, что же произошло дальше. Память подводила. Расспрашивать Эвендура — бесполезное занятие, только лишний раз потешить его собственным унижением. Попытался оценить состояние и с удивлением осознал, что, кроме головной боли, ничего критичного. Мерзкое самочувствие, дурнота и ноющий желудок на совести «вина из лучших виноградников» — попросту похмелье. Тело хоть и голое, потное и требует мытья, но целое, за исключением нескольких синяков. Значит, Император не тронул? Ирвин поднял на него ошеломлённый взгляд. Почему? Пожалел? Невозможно. Этот человек не знает жалости. Скорее побрезговал. Или почему-то не захотел. Но это не отменяет того, что сделал Ирвин — предложил себя. Совершил этот последний шаг от положения дрессированной собачки к шлюхе. И то, что ему отказали, казалось теперь ещё более унизительным. — Почему? — не выдержал он. Эвендур не ответил. Молча продолжил завтрак, разглядывая то краснеющего, то бледнеющего, а то и зеленеющего Ирвина, разрываемого сотней противоречивых чувств. — Тогда зачем я тебе? Зачем это всё? — Ты дал мне вчера обещание. Выполнишь — отвечу. Ещё и обещание дал?! Ирвин готов был рвать на себе волосы. — Но я не помню! — Вспомни. Весь день он ходил как побитый, не смея поднять глаз. Казалось, все вокруг пялятся и посмеиваются, показывают пальцами и обсуждают. Но Эвендуру не было дела до страданий невольника, он занимался своими делами — организовывал присоединение маркизата к Империи. Изучал доступные документы, карты, доходные книги. Выяснял со старым лисом все тонкости вхождения новых земель в Империю, обязанности и повинности нового вассала. Принимал присягу от маркиза и его военачальников. И везде за ними призрачной тенью следовал человек в белой рясе, ненавязчиво заглядывая в каждую бумажку. Торжественная часть с подписанием бумаг и церемонией вручения регалий оказалась самым незначительным по важности событием. Всё уже было предварительно решено и досконально оговорено. Над замком второй день реяли золотые штандарты Империи. К концу дня Ирвин был полностью обессилен, хотя он просто сопровождал везде Эвендура. А тот не выказывал никаких признаков усталости. И снова восседал во главе стола на пиру по случаю нового статуса маркизата. Празднество шло полным ходом. Народ веселился от души, охочий до дармовой выпивки и угощений. Ирвин забился подальше и старался не высовываться. Взгляды, сопровождавшие его весь день, стали ещё откровеннее. А видеть презрение на лице каждого встречного было слишком мучительно. Однако, в покое его не оставили. Вчерашний рыжий парень подсел и попытался снова втянуть в разговор. Ирвин упорно отмалчивался. Но парень не отставал, наседал всё активнее, откровенно выводя из себя вопросами. — Значит стал любовником Императора — теперь и говорить не хочешь? — заключил он, наконец, перестав улыбаться. — Загордился. Понятно всё с тобой. Ирвин вспыхнул. — Я ему не любовник. — Ну конечно. Здоров заливать. Все вчера видели, как ты выгнал мою сестру и ушёл с Императором. Ловко ты это провернул, нечего сказать. Так это его сестра! Значит, он сын маркиза. Теперь Ирвин замечал их явное сходство. — Я просто… — Да он с тебя глаз не сводит. Не знал, что Его Величество интересуется мужчинами. Чем ты его взял? — напирал рыжий. Ирвин поднял голову и натолкнулся на очередной хмурый прожигающий взгляд. Опять эта аура неприкрытой злости. Ирвин передёрнул плечами. Как это можно принять за расположение? Того и гляди задымится. — Говорю же, я не любовник ему! Оставь меня в покое. — То есть это место не занято? Отлично! — парень поднялся и исчез в толпе. До Ирвина запоздало дошло, зачем рыжий лип к нему второй вечер подряд. Вскочил было, чтобы догнать, предупредить, но передумал — не поверит. А совсем скоро его позвал Эвендур. — Иди к Аобе. Опять чудит девчонка. Посиди с ней. Не донимай расспросами. Я запретил ей рассказывать. В тёмной комнате было душно. И пусто. Ирвин открыл ставни, впуская свежий ночной воздух, лунный свет, шум празднества на первых этажах. Привычно опустился на пол возле кровати. — Вылезай. — Ладно. Аоба выбралась, приняв протянутую руку, отряхнула машинально платье, смущённо улыбнулась, потянула себя за волосы. Глаза её покраснели и опухли от слёз. — Я рада, что ты пришёл… Ирвин смотрел на неё со смешанным чувством. Такая худая, нескладная, жалкая и растрёпанная. Трудно поверить, что она управляет этим монстром. Ведь одно её слово способно толкнуть его на уничтожение целого города. И не только. Что если она делает это сознательно? Вдруг есть какой-то тайный план, злой умысел? А вот это вот всё просто умелая игра, чтобы вызвать жалость, обмануть, заставить плясать под свою дудку. Ирвин тряхнул кудрями. Бред. Какой же бред лезет иногда в голову! — Почему ты не боишься меня? Ведь я хотел тебя убить. Она тревожно замерла, опустив голову так, что растрёпанные волосы скрыли лицо, прижала по-птичьи тонкие руки к груди. — Ты не сделаешь этого, — будто убеждала сама себя. — Даже теперь, когда ненавидишь. — Да не ненавижу я тебя! — воскликнул в сердцах Ирвин и девушка испуганно вздрогнула. — Прости… Почему ты так уверена? Ты что-то знаешь про меня? Она сжалась ещё сильнее, хотя это казалось невозможным. — Доминик запретил рассказывать… — Да-да, — Ирвин вздохнул, протянул ей платок, чтобы вытереть чумазое лицо. — Тогда нам лучше вообще не разговаривать. Я не смогу не спрашивать, — присел на край кровати, приглашая последовать его примеру. — Можешь поспрашивать ты. Или ложись спать, я посижу рядом. — Только не спи. Если ты будешь близко, можешь разделить мой сон. Или совсем забрать… — Он запрещал? Аоба на миг задумалась, комкая в руках платок. — Нет… — Тогда пусть. Вдруг пойму, наконец, что здесь происходит. Она глянула с сомнением, а потом улыбнулась, как нашкодившая девчонка, и шустро забралась в кровать. Рада, что может обойти запрет Эвендура? Всё же какая она странная. Забрал у неё платок, сам вытер пыльные дорожки на щеках и укрыл одеялом. Солнце почти село, хотя до ночи далеко. Горы встали грядой на севере и западе, заслоняли свет, отбрасывая густые синие тени. Лагерь устраивался на ночлег. Разведчики нашли сухую пещеру, подготовили её. Он приостановился у входа, подозвал одного из офицеров для отчёта. Но взгляд всё время соскальзывал мимо, притягивался к невысокой фигуре. Сегодня он что-то слишком долго тискается со своим единорогом! Они стояли поодаль, обнявшись как парочка влюблённых. Ирвин успокаивающе гладил и похлопывал гибкую шею, что-то говорил. Единорог нервно всхрапывал, дёргая шкурой и никак не хотел уходить. Ночевал он всегда за пределами лагеря, даже здесь в горах. Их вид раздражал, будил внутри какое-то беспокойство, которое хотелось выпустить грубым окриком. Они слишком близко. Наконец, единорог сошёл с тропы и ускакал вниз по склону. Как он умудрялся при этом не сорваться и не сломать ноги, оставалось загадкой. Ирвин провожал его взглядом, стоя на краю. Заходящее солнце выглянуло в просвет между скал и осветило его фигуру. Вытянутую струной спину, стройные ноги, золотистые кудри, которые трепал порывистый ветер. В груди что-то мучительно заныло. Он поспешно отвёл взгляд. То что поднималось в душе, несло лишь боль и страдания. Проклятый мальчишка! Как же бесит! Он привычно соскользнул в раздражение. Прервал офицера на полуслове и отослал. Ирвин уже подошёл. Руки чесались дать ему затрещину. Или стиснуть так, чтобы трещали рёбра, а по светлой коже расцветали синяки. Или за кудри пятернёй, запрокинуть голову и ощутить на вкус его укусы. Всё не то! Он резко развернулся и направился в пещеру. Над входом нависал массивный козырёк из сплошного камня, пришлось пригнуться. Но дальше вглубь потолок поднимался. Ирвин почему-то застрял на входе, тревожно всматриваясь в темноту пещеры. Опять тормозит! — Заходи, чего застыл? Ирвин неуверенно пошёл вперёд. Откуда-то послышался стук. И отдалённое конское ржание. А потом самый неприятный звук в горах — грохот падающих камней. За спиной Ирвина мелькнули первые тени. Да чего он там тупит?! — Скорее, болван! В пару шагов подскочил к нему, схватил и швырнул в глубину пещеры подальше от летящих глыб. Рванул следом. Что-то ударило в спину, сбило с ног. Воздух наполнился пылью. Свет погас. Ирвин вздрогнул и резко подскочил. Сердце в груди колотилось пойманным зябликом. Дыхание сбилось. Что это? Сон? Кошмар. Но почему?.. Он повернулся и увидел рядом распахнутые в страхе глаза Аобы. Нашел её руку, сжал легонько, разделяя чувства на двоих. Полежали рядом, молча приходя в себя. — Это же его сон, Аоба? Как? — не выдержал Ирвин. — Бывает, — рассеянно отозвалась девушка. — Если человек где-то рядом, например, за стеной, наши сны перепутываются. Люди видят мои кошмары, или пророческие сны... Они помолчали. В замке ещё не спали, доносились приглушённые голоса, песни и смех, самые отчаянные гуляки продолжали пировать. Присутствие людей где-то рядом успокаивало. Ирвин вспоминал, заново проживая события сна, коих было немного, зато связанных с ними переживаний предостаточно. Очень странных, диких, неправильных. — Почему он такой? — Ирвин задал вопрос, не рассчитывая получить внятный ответ. Не от этой ярой почитательницы. — Ты твердишь упрямо — добрый, добрый. Когда я вижу лишь больного ублюдка. Вопрос ожидаемо повис в воздухе. — Знаешь каково быть калекой? — вдруг спросила она вместо ответа. — Что? — он резко повернулся, не понимая, к чему сейчас об этом. — Представь, что у тебя нет руки или ноги, — заговорила она печально, но вдумчиво и уверенно. Будто размышляла об этом много-много раз. — Ты, вроде, привык, научился жить. Но вдруг что-то происходит. Нужно встать, опереться на ноги, пойти куда-то очень срочно. А ноги нет… только старая рана, культя. Она ноет, чешется, болит. Злит. Иногда так бывает с чувствами. Он чувствует боль и пустоту всякий раз, когда ты почувствовал бы нежность. Ирвин замотал головой, чтобы вытряхнуть неправильные слова из ушей. — Ты говоришь какой-то бред. Как можно перестать что-то чувствовать? Чувства либо есть, либо нет, — твёрдо отчеканил он. — Если ты не чурбан деревянный. — Можно. Можно перестать чувствовать. Можно запретить чувствовать, — Аоба тоже завелась, села прямо, голос окреп. Она хотела донести свои слова. Объяснить. — Вот ты потянулся к красивому цветку, а тебя шлёпнули по руке. Захочешь снова тянуться? — Может я перестану тянуться, но не перестану хотеть этого. — А если тебе не просто шлёпнут, а руку сломают? А цветок вырвут с корнем и растопчут на твоих глазах? Сапогами… грязными тяжёлыми сапогами. Каждый раз. Ирвин замолчал, раздумывая. Да, картина вырисовывалась мерзкая. Кому надо было делать такие ужасные вещи? Зачем? Но согласиться сейчас с Аобой, значило — оправдать Эвендура. Немыслимо. — Откуда ты знаешь про такое? — Там, во снах я знаю всё обо всём, — поколебавшись ответила девушка. — Там всё просто и понятно. А когда просыпаюсь, я снова глупая Аоба. И так страшно, и плакать хочется… Доминик добрый, я знаю, но его душа покалечена. Неожиданно и странно было думать о таком. Душа? Есть ли у монстра душа? И какая она тогда? Зачем эти странные мысли, переворачивающие что-то внутри? — Ты хочешь сейчас вызвать во мне жалость? Не старайся. Я слишком его ненавижу. Вдруг сонную тишину ночи прорезал протяжный крик. Кричали недалеко. Мужской голос. Аоба вмиг растеряла всю уверенность, превращаясь снова в дрожащую девчонку. Схватилась за Ирвина, заозиралась испуганно. — Что это? Что, Ирвин? Опять? Но он не должен… Они не могли… — Сейчас узнаем, — Ирвин решительно поднялся. В тесном коридоре было пусто. Только двое стражников охраняли спальню Императора. Оттуда-то и доносились крики. Теперь они превратились в громкие звенящие мучительной болью стоны. С другой стороны коридора спешили люди. И тоже замерли возле Ирвина, нерешительно переглядываясь. — Кто там? — спросил он у самого старшего. — Его Императорское Величество… — Это понятно. С кем он? Кто кричит? Мужчина повернул искаженное страхом и тревогой лицо. — Кажется, молодой господин Марло. Сын хозяина. Так вот что там происходит! Это нужно остановить! Ирвин решительно направился к охране, ему одному здесь терять уже нечего. — Ирвин! Пожалуйста, не уходи! — закричала вдруг Аоба пронзительно. Вся дрожа, повисла на его руке. Она вышла из комнаты! Ко всем этим людям. — Пожалуйста, не ходи туда. Ты не поможешь. Будет только хуже. Ирвин, прошу тебя. Мне страшно. — Больной ублюдок, — он остановился в нерешительности. Но она права. Стоны за дверью вдруг оборвались. Он постоял ещё и отвёл дрожащую девушку в комнату. Постарался её успокоить. Через некоторое время снова возник шум. Ирвин выглянул и успел увидеть, как кого-то несли по коридору, оставляя кровавые следы. Больной ублюдок! Нет у него никакой души. Император задержался в маркизате еще на пару дней, завершая дела. Рыжего Марло нигде не было видно. О произошедшем никто не сказал и слова. Молчал и Ирвин, понимая, что вряд ли его мнение кому-то интересно и важно. Но с удивлением заметил, что во взглядах окружающих появилось что-то новое. Как будто уважение. Особенно, когда видели его верхом. Поняв причину, Ирвин вообще перестал поднимать глаза и мечтал поскорее покинуть это место. В день отъезда маркиз наконец осмелился напомнить. — Ваше Императорское Величество, позвольте спросить. Мой сын Марло, — подобострастно лебезил старый лис. — После того, как вы развлеклись с ним, почти не приходит в себя. Сломанная челюсть… кровотечения… мальчик ещё долго не сможет есть. Не знаю, оправится ли он. Я не упрекаю! Наоборот, благодарю за вашего лекаря. Он просто волшебник. Но… хотелось бы… небольшой компенсации. — Бумагу, — потребовал Эвендур. Получив перо и лист, принялся что-то писать. — Дарую Марло Сальваторе баронский титул с правом полного наследования и все полагающиеся титулу регалии. А также земли баронства Лабрюйер. Назначаю его своим наместником. Все распоряжения уже сделаны. Он размашисто подписался, припечатал перстнем и вручил кланяющемуся маркизу в подрагивающие цепкие лапки. В тот же день Император покинул замок, демонстративно увешанный флагами с бородатым солнцем. В этот раз он увозил лишь провиант для армии и отряд добровольцев. Ирвин понял, что был свидетелем если не благодарности, то справедливости Императора. Именно так он её понимал.