(Не)Сломайся

Да, он сдался. Капитулировал. Окончательно и бесповоротно. Проиграл свою личную войну с этим человеком. Вывесил белый флаг. И осознание этого что-то изменило внутри. Переломило. Стало настолько проще. Всё кончено. Не надо держать оборону, стоять сжав челюсти, вопреки всему. Быть всегда настороже, копить силы для ответного удара, ожидая промашки. Ненавидеть. Отстаивать честь, защищать своих. Больше незачем. Ирвин понял вдруг, в каком напряжении он жил всё это время. И как приятно и легко отпустить это всё и расслабиться. Отдать себя в руки победителю. В этой каменной ловушке Ирвин вдруг почувствовал себя свободным, как никогда в жизни. Он полусидел-полулежал, облокотившись на Эвендура всем телом, как в большом удобном кресле. Уронив голову на широкое плечо и закинув руки ему за шею, чтобы удержать в поцелуе, и позволял гладить себя. В расхристанной одежде, полурасстёгнутой, полустянутой, но кому это теперь важно? Сухие горячие ладони гуляли по телу. Просто гладили, ничего такого. Но почему это так приятно? Ощущать как по коже движется его рука, слегка царапая мозолями, задевает соски, заставляя вздрагивать всем телом. Всё стало таким чувствительным. Если бы касания были более лёгкими, Ирвин умер бы от щекотки. Но эти собственнические припечатывающие движения будоражили, заставляли прогибаться навстречу, подставляться, тереться котом, выпрашивая продолжения. В какой момент ноги бесстыдно раздвинулись? Ирвин чувствовал себя открытым и доступным, но забыл о стыде и смущении. Отдавался, как в последний раз. Хотя почему «как»? Руки продолжали гладить. Везде, где доставали, а доставали они далеко. Начиная с закинутого вверх локтя, вниз по внутренней стороне руки (как мешает одежда!) через щекотную подмышку, по оголённой груди, гоня перед собой волну тактильного удовольствия. Пальцы царапнули торчащий сосок, вырвав короткий вздох, и дальше вниз. Тело само выгнулось навстречу, повернувшись чувствительным боком и сразу вторым, под вторую руку. Приласкав бугор в штанах, рука по-хозяйски прошлась в промежности и двинулась по внутренней стороне бедра. А вторая вдруг скользнула под развязанный пояс и накрыла член. Что-то стрельнуло оттуда через всё тело и ударило в голову, зазвенело в ушах. Ирвин невольно сжался, прячась от чрезмерно сильных ощущений. Изо рта вырвался вздох-стон. Но рука не отпустила, держала, не двигаясь, позволяя привыкнуть. — Какой ты чуткий, — прогудел Эвендур, целуя шею и ухо. — Я хочу это видеть. И вдруг опустил на постель и поднялся. Сразу стало пусто и холодно, захотелось зарыться в одеяло, но лучше вернуться в жаркие объятия. Эвендур разжёг факел. Последний. Закрепил его. Ирвин успел немного прийти в себя. — Как ты определяешь, кто сможет принять тебя? Почему так уверен? — волнение вернулось сразу, как заработала голова. — Опыт, — коротко ответил Эвендур, придвигаясь. — И у меня было достаточно времени все рассмотреть. Ирвин открыл рот, но возглас возмущения замер на губах. Времени он действительно дал предостаточно. В тот день, когда вырубился пьяный, предложив себя Эвендуру. Опять окатило стыдом. — Почему же не тронул тогда? — решил-таки задать мучающий вопрос, кутаясь в одеяло прямо как тогда. — Хм. Будь уверен, я потрогал тебя везде, — так плотоядно усмехнулся Эвендур, что у Ирвина запылало лицо. — Ты, кстати, был не против. Но если имеешь в виду, почему я не изнасиловал тебя спящего… Действительно не понимаешь? — Прости, — соскочило с языка вполне искренно, заставив ошарашенно замереть. Это он сейчас с тем самым монстром вот так разговаривает? — Если ты переживаешь из-за рыжего прохвоста, — Эвендур скинул рубаху через верх, позволяя любоваться и ужасаться мощью своего тела. Взгляд сразу же прилип к необъятной груди в жёстких кудряшках и шрамах, могучим плечам, бугрящимся мышцами. — Старый лис преувеличил, когда выпрашивал компенсацию. — Ирвин с надеждой вскинул глаза. — Челюсть не ломал. Так, форму носа поправил, чтоб не совал, куда не надо. — А… там? — показал глазами. Не мог не уточнить о самом важном. — Там всё в клочья. — Что? — пролепетал, обмирая. — Шучу. До свадьбы заживёт, — усмехнулся монстр в бороду и откопал Ирвина из одеяла. — Болван! — вскрикнул тот не сдержавшись. — Так ты вообще не помогаешь! — Прости. Хотел тебя развеселить. Ты слишком напрягаешься, — и поцеловал ошарашенного в очередной раз Ирвина. Он не ослышался? Тёмный Император перед ним извинился? А тем временем Эвендур уже стянул с него куртку вместе с туникой прямо через голову. Огонь факела выхватывал из темноты небольшое пространство, делал его уютным и живым, позволял видеть подробности. Ирвин рассматривал могучее тело перед собой. Пляшущий свет бросал контрастные тени, подчёркивая контуры проступающих мышц. Они явственно перекатились под кожей, когда Эвендур откинул одежду и распрямился. Взгляд залип на предплечьях, перевитых венами, и крупных кистях рук, что потянулись вниз, расстегнули ремень и замерли на поясе. Немалое достоинство отчётливо проступало под штанами, натягивая ткань. Эвендур милосердно оставил их на месте. Собственное тело, вполне сильное и развитое для своего роста и возраста, показалось Ирвину тощим и мелким. Он вдруг обнаружил, что сложил руки на груди в защитном жесте. Эвендур склонился, закрывая свет, легко убрал их и завёл за голову, покрывая лицо и шею колючими поцелуями. Горячие ладони снова гуляли по телу, гладили, заводили, будоражили. Снова и снова. Почему под его руками так хорошо? Проходились по промежности через одежду, настойчиво прихватывали чувствительную плоть, оглаживали, пока Ирвин не начал подаваться навстречу, потираться пахом в нетерпении. Штаны уже откровенно мешали и, он сам потянул их с себя. Эвендур понял и вмиг избавил от лишней одежды, освобождая крепкий стояк, что гордо топорщился вперёд, влажно блестя открытой головкой. Накрыл и сжал его в руке, заставив Ирвина замычать от избытка ощущений и закрыться ногами. Однако, монстру это не помешало. Член исчез в его огромной руке полностью, зажатый со всех сторон. Блаженно подрагивал там, требуя продолжения. И вдруг Эвендур наклонился, раздвинул ноги и вобрал его в рот. Ирвин вскрикнул. От изумления, шока и взрывающих ощущений, что скрутили тело. Он чуть не кончил! Не помня себя, попытался вырваться, но руки держали крепко. Хвала Богам, пытка удовольствием не продлилась долго. Хорошенько смочив, Эвендур выпустил член изо рта и снова накрыл рукой, внимательно глядя в лицо. От катастрофы это не спасло, волна внутри уже набрала силу. Несколько движений и Ирвин закричал, изливаясь в ласкающую ладонь. Он лежал, свернувшись в позе ребёнка, чувствуя как по животу сползают густые капли, и опять сгорал от стыда. Пара минут? Минута? Или меньше? Сколько он продержался? Позор… — Ты расстроился? — широкая ладонь прошлась по плечу и спине. — Не переживай. Я знаю, что ты быстро кончаешь. Всё нормально. — Это сейчас только так получилось, — забубнил, жалко оправдываясь и злясь на себя за это. — Потому что перерыв большой. — Да. Знаю. В прошлый раз так же было, так что успокойся, — продолжая гладить по спине, плечам, заднице, ногам… — У-у-у-у! — взвыл Ирвин горестно, готовый рвать на себе волосы. — Ты вообще не помогаешь! — Мне нравится, что ты такой чуткий — предпринял Эвендур ещё одну попытку и потянул легонько за плечо. — Повернись? — Отстань. — Ладно, лежи так. Не дергайся. Рука остановилась на ягодице, пальцы скользнули в промежность. Ирвин замер испуганным зайцем, чувствуя как его раскрывают сзади, а потом размазывают что-то скользкое и теплое вокруг входа. Это же его собственное семя! Неужели там было столько? — Расслабься, — внутрь протиснулся скользкий палец. — Просто расслабься, я всё сделаю. Палец входил и выскальзывал, и снова входил уже глубже, двигался там. Большой, жесткий, длинный. Ирвин лежал, закаменев, старался дышать ровно и ждал, надеясь, что это не займёт много времени. Палец в очередной раз выскользнул. Зашуршала постель, Эвендур шумно опустился сзади, привалился к спине, просунул руку под голову и развернул к себе лицом. Утянул в долгий поцелуй. Ирвин никогда не был с кем-то в длительных отношениях, и сексом занимался от случая к случаю. А с мужчиной так вообще один раз перед инициацией. Чего добивались старшие, вводя это правило, Ирвин не понимал, но честно всё выполнил. Принимать ему не понравилось, хотя боли не было, только ужасная неловкость и дискомфорт сзади, похожий на туалетные позывы. Он тогда просто дождался, когда всё закончится. Возможно в этом должен был присутствовать какой-то воспитательный эффект? И сейчас он готовился перетерпеть, надеясь, что будет не слишком больно. И досадовал, что сам так быстро кончил, уступая Эвендуру очередь получать удовольствие. А вот целоваться любил всегда и с удовольствием переключился от неприятных ощущений сзади. Эвендур целовал властно, как и всегда, сразу по-хозяйски завладев всем ртом. Теперь это почему-то воспринималось иначе, не было ощущения, что пытается сожрать. Да, он вобрал в себя губы целиком, заполнил собой всё доступное пространство во рту… И гладил. Язык, десны, нёбо, зубы, даже щеки изнутри. Снова и снова. Так приятно… Ирвин чувствовал, что и сзади его продолжают разрабатывать, но теперь это так не напрягало. Он повернулся и обвил мощную шею руками, раздвинул ноги, давая доступ пальцам. И тут же получил награду. В промежности было влажно и скользко. Большая рука гладила чувствительную кожу, непривычную к прикосновениям и ласкам. Подобрала и потискала яички, обхватила поникший член, помогая ему снова набрать крепость. Ирвин чувствовал, как зачастило сердце, а по телу побежали тёплые волны возбуждения. И когда пальцы вернулись ко входу и ласково погладили вокруг, внезапно это оказалось приятно. Ирвин опять утопал и терялся в ощущениях. Он даже забыл о поцелуях, вцепившись в широкие плечи. В ставшем вдруг очень чувствительным месте двигалось уже три пальца. А Ирвин льнул к ласкающей руке, норовя потереться о нее стояком. — Такой мягкий, гладкий как шёлк. Просто создан принимать. Совершенный, — шептал Эвендур, ощупывая Ирвина изнутри. Потом вдруг поднялся и сел, подтянул к себе и, не давая опомниться, забросил его ноги себе на плечи. — Готов? Держись. Тот не сразу понял, но инстинктивно зацепился ногами за плечи, когда Эвендур поднялся, так, что задница повисла в воздухе. Ухватился за нее, пристроился и потянул на себя. Ирвин почувствовал, как в него упёрлось что-то невозможно большое, колено, не меньше! Не успел испугаться, а оно уже вдавилось, неожиданно легко проникая, и медленно входило, болезненно раздвигая стенки всё шире, продвигаясь глубже. Ирвин зажмурился, не решаясь смотреть на это, закрылся руками и старался расслабиться. — Дыши. Дыши. Ты молодец. Головка уже внутри, — сдавленно проговорил Эвендур, приостанавливаясь. — Только головка? — Ирвин выглянул из-под локтя. — А я думал… И замолк, уставившись на Эвендура. Лицо его было напряжено, а чёрные глаза блестели в свете факела, будто в них пылал огонь, взгляд завораживал. На мощной шее вздулись вены. Казалось, он что-то сдерживает в себе, что-то дикое, звериное, что рвётся неистово изнутри. Пальцы впились в мякоть задницы, что покоилась в ладонях, свободно помещаясь целиком, и потянули. Проникновение продолжилось медленно и неотвратимо. Ирвин комкал в руках одеяло, стараясь не сжиматься и дышать размеренно. Он чувствовал себя замшевой перчаткой, которую надевают на руку, натягивают туго, заполняя полностью, насаживают плотно и высоко по самый локоть. Ноги дрожали и подёргивались на широких плечах, жили своей жизнью, то вдруг распрямляясь, вытянув стопу, то падая и стуча пятками в могучую спину. Эвендур остановился, давая привыкнуть. — Это всё? Боги, наконец-то! — выдохнул Ирвин, обмякнув в неудобной позе. На постель опиралась только спина одними лишь лопатками. Остальное висело, удерживаемое на нужном месте мёртвой хваткой. По виску скатилась капля. В холодной пещере отчего-то стало очень жарко. — Всё-всё, — поддакнул Эвендур и погладил вновь приунывший член Ирвина. — Половина — точно всё. — Что? Не может быть! — Ирвин приподнялся, чтобы убедиться собственными глазами, и сразу пожалел об этом. Он успел увидеть только основание, скрытое тенью и чёрными кудрями, но этого хватило. Нечеловечески толстое и тёмное, с выступающими венами, казалось это не может принадлежать человеку. И это вот ужасное что-то исчезало в теле Ирвина, входило в самое нутро. Мягкое и беззащитное. Сердце заколотилось отчаянно и неровно. — Тихо, тихо. Всё хорошо. Только не сжимайся, — загудел Эвендур, почувствовав перемену. Присел, подтягивая Ирвина к себе, крепко удерживая зад на прежнем месте. Устроил его в углублении разведённых бёдер. — Ты молодец. Осталось совсем чуть-чуть. Скоро я буду вот здесь, — он погладил живот Ирвина где-то в районе пупка. Все ещё только начиналось… Эвендур двигался размеренно и глубоко, не уставая и не сбавляя оборотов, кажется, целую вечность. Факел уже погас, отгорев своё. Ирвин не понимал, что с ним творится. Боль ушла, сменившись чем-то другим — странным, свербящим чувством, что копилось, разгоралось в глубине, дрожащим нервным комком. — Имя. Назови моё имя, — вновь и вновь требовал монстр, властно целуя, будто хотел убедиться, что никто не забыл, кто, чем и с кем занимался сейчас во тьме обрушенной пещеры. Вбивал слова глубокими толчками. — Назови. Моё. Имя. — Дом… Доминик… Домини-и-ик, — выстанывал Ирвин непослушными губами. Он устал. Казалось, в теле не осталось ни одной целой кости, все расплавились от внутреннего жара. А большие руки крутили и мяли тело, лепили, как податливую глину. Эвендур сосредоточенно и целеустремлённо перекраивал его, выбирал идеальную форму. То, держа на весу, натягивал на себя, то втрахивал, навалившись и припечатав огромным телом. То задрал колени к плечам, раскрыв Ирвина максимально широко, и вбивался сверху вниз. То уложил на бок, пропустив одну ногу между своих и размашисто полировал, доставая почти до сердца. То поставил на колени, вдавил поясницу в умопомрачительном прогибе, припечатал спину огромной ладонью и утрамбовывал высоко бесстыдно задранную задницу. Ирвин устал. Губы опухли от поцелуев. Переутомлённые мышцы трясло мелкой дрожью. Он не понимал, что от него хотят, чего хочет сам, и когда ему дадут отдохнуть. Внутри всё горело. А чудовищный член опять буравил так, что, кажется, насквозь через весь живот, выпячивая его изнутри как раз в районе пупка. — Глубоко… Слишком глубоко, — взмолился Ирвин, мечтая о передышке. Эвендур внял мольбам, но, конечно, не отпустил, задвигался часто и неглубоко. И вдруг то странное свербящее чувство, что копилось внутри вибрирующим комком, резко усилилось, покатилось лавиной, набирая силу от каждого движения. Простреливая вспышками вдоль хребта. Выбивая громкие стоны и крупную дрожь. — Вот как тебе нравится! — пропыхтел Эвендур, целенаправленно двигаясь в том же месте. — Нет! — стонал Ирвин, — не нравится. Прекрати! А непонятно откуда взявшееся возбуждение скручивало его, сводило сладкой судорогой ноги. В паху пульсировало в такт толчкам. Член, до сих пор не принимавший активного участия, обнаружился в полной боевой готовности. Нестерпимо хотелось потереться им, прикоснуться. Ирвин потянулся рукой, мучительно желая разрядки. Но Эвендур перехватил руки, переплёл пальцы и прижал к постели. — Не спеши. Я еще не насытился тобой. Сколько я ждал! И продолжил эти частые неглубокие проникновения, разжигая что-то внутри всё ярче. Дрожащие ноги разъехались, Ирвин упал, но Эвендур не остановился, продолжая втрахивать в постель. Угол еще изменился, Ирвин больше не мог сдерживать криков. Ничего не соображая уже, извивался, погребенный под горячим телом, что вдавило целиком, не давая отстраниться. Насаженный на огромный член, что вонзался куда-то в самое нутро, в самое чувствительное, непереносимое. Невозможно терпеть! Оно копилось всё быстрее, достигло грани, перехлестнуло и выплеснулось небывалым оргазмом. В паху взорвалось, и ещё, волна за волной, понеслось по телу и ударило в голову, зазвенело в ушах, заплясало вспышками под зажмуренными глазами. Ирвин закричал протяжно, срывая голос, выгнулся дугой, вжимаясь в жёсткое тело над собой. Оглохший и ослепший, на грани потери сознания. Эвендур почти сразу вышел из обмякшего тела, выплеснулся на спину, согнувшись над ним и низко рыча во взмокшие кудряшки, и упал на постель. Рядом возникло движение и разбудило. Ирвин открыл глаза. Бессмысленно уставился на что-то непонятное. Множество мерцающих огоньков во тьме… Звёзды? А почему голубые? И так много… и двигаются… — Где я? — прохрипел он отчего-то осипшим голосом. — Ты проснулся? Разбудил все-таки. Не хотел оставлять одного, замёрзнешь ещё, — загудел рядом знакомый низкий голос. — Пить хочешь? Эвендур! Светляки. Пещера… Воспоминания, наконец, проснулись. И о том, чем они занимались перед этим, тоже. Ирвин подскочил и со стоном упал обратно. Болело, кажется, всё — и снаружи, и внутри. Ныли натруженные мышцы, саднили стёртые локти и колени, тянула поясница, пекло в заду. Эвендур поднял его легко, как ребёнка, прямо в одеяле, усадил на колени и напоил из кружки водой со вкусом минералов. — Как ты? — Как будто медведь заломал, — проворчал Ирвин с досадой, пытаясь половчее устроить на жёстких коленях все пострадавшие места. — И надругался. — У тебя и такой опыт был? — усмехнулся Эведур и нежно обнял. — Как же я тебя ненавижу! — Ирвин ударил по твёрдой груди кулаком, на большее его сейчас не хватило. — А врать ты так и не научился, моё высочество. Ирвин какое-то время просто лежал на этой большой твёрдой груди, слушая размеренный стук сердца. Двигаться не хотелось. Думать тоже. Желудок, кажется, высох и прилип к позвоночнику. Большие ладони опять гладили, настойчиво и даже болезненно, разгоняли по телу застоявшуюся кровь. — Надо подвигаться, — говорил Эвендур со знанием дела. — У тебя мышцы забились. Стоит размяться и станет легче. — Спасибо за совет. — Ты злишься? — и взъерошил волосы, так что они полезли в лицо и заставили сердито отфыркиваться. — Мне показалось, тебе понравилось. — Понравилось? Посмотрел бы я, если бы тебя так отымели. — Хм. Посмотрел бы я на того, кто осмелится это сделать. Хватит ворчать. Признай — тебе было хорошо. — Ну ладно, было, — тяжело вздохнул Ирвин. — А сейчас плохо. — Это пройдет, — уверенно заявил монстр и опять притиснул к себе. — Ты создан для меня — такой мягкий, гибкий и сильный. Просто не привык пока. — Пока?! И не мечтай! — взвился Ирвин, вырываясь. — Пусти! Мне надо привести себя в порядок. — Я тебя обтёр немного, пока ты спал. Мыться без воды умеют только лесные кошки, — усмехнулся Эвендур и, потискав немного, отпустил. — Я там нашёл кое-какую одежду, но в темноте непонятно чью. Можешь посмотреть, вдруг подойдёт. Ирвин нехотя поднялся, вытащил из горы сваленной одежды свою и, шипя ругательства при каждом движении, оделся. Доковылял до воды, умылся. Стало получше. Может и правда, стоит размяться? — Значит, ты уверен, что будешь участвовать в последней битве? А что потом? Они снова валялись в обнимку, глядя на мерцающий светляками свод. Ирвин не смог определиться, как теперь себя вести после всего произошедшего, и решил просто отбросить все церемонии. К чему они теперь? — В каком смысле? — Ну, предположим, ты победишь. Что будешь делать потом? — пояснил Ирвин свою мысль. Повисла тишина. — Я не думал об этом… — как-то неуверенно произнес Эвендур. Ирвин аж разозлился. Его что, опять водят за нос? — Да не может быть! У всех есть мечты, планы. — У меня есть цель. Ты её знаешь, — раздражённо рыкнул Эвендур. Тоже не привык к подобному общению. Но сложившаяся ситуация располагала к перемене взглядов. — Ну хорошо — Ирвин решил добиться внятного ответа и отговорками довольствоваться не собирался! — Просто представь. Ты достиг своей цели. Что дальше? Вернёшься на родину? — Зачем? — в низком голосе явственно звучало удивление. — Там ничего не осталось. — Продолжишь войну? — А смысл? — Вернёшься в столицу, будешь править Империей? — продолжал попытки Ирвин. Но Эвендур неожиданно замялся. Однако, Ирвин ждал и, наконец, услышал совершенно неожиданное. — Хм… Нет никакой столицы. — Что?! — Нет столицы, — твёрдо, чуть не по складам рыкнул монстр, опять вскипая. По-видимому, уже жалея о сказанном. — Я не создаю Империю. Я собираю величайшую армию. — Но заложники. Куда тогда ты отправил заложников? — подскочил Ирвин, обеспокоенный судьбой близких людей. — В одно из княжеств по соседству. Они вернутся, как только всё кончится. — А налоги… Там в договоре значилось… — За этим следят Белые Братья. Ирвин ошарашенно замолчал. Что вообще происходит? Империи не существует? Или она есть, только правит ею вовсе не Эвендур? Тогда от того, что он погибнет, будет польза или вред? И как оставить это всё без внимания? Ирвин впервые осознал, что возможно совершил величайшую ошибку в своей жизни. Опять. — А ты чего хотел бы? — вдруг спросил Эвендур, когда тишина стала невыносимой. — Вернуться домой… — Тебя же изгнали, — жестоко напомнил о самом больном. — Лес примет меня. Поселюсь где-нибудь в дальней части. Просто рядом. Уверен, они не прогонят. Опять помолчали. — Все так привязаны к одному месту. Почему? — неожиданно это прозвучало с недоумением, даже с раздражением. — О чём ты? — Ты не представляешь, как люди разобщены. Каждый сидит в своём лесу или болоте, клане, княжестве, королевстве — не важно. Иногда собачится с соседями, иногда водит дружбу. И знать не знает, что творится в мире. Никому ни до чего нет дела. Если придет по-настоящему сильный враг, все просто сдохнут. — Ты не прав. Именно дом люди защищают яростней всего. Потому что без него нельзя. Дерево не может без корней. — Значит, я не дерево. — Ты просто еще не пустил корни. Он всматривался во тьму. Взгляд то и дело возвращался к одному подозрительному месту на своде пещеры. По этому пятну мрака почему-то не ползали светляки. Совсем. Значит ли это, что там не по чему ползать? Ведь если из дыры в полу задувает, то куда-то должно выдувать. Должны быть и другие отверстия. Стоит ли сказать об этом Эвендуру?