Наследие

— Минхо, прекрати, — отбивается Хёнджин как может, но альфа непреклонен в своём желании, а когда он хочет, ему не составляет труда это получить, парень знает. — Что с тобой? Он его не узнаёт совсем. Даже в их первый раз альфа вёл себя не так грубо, скорее нахально, сейчас же перед Джином не Минхо — какое-то животное, у которого нет ничего, кроме стремления удовлетворить своё желание. И от этого становится страшно до жути. — Неважно, — бросает мужчина, своим тяжёлым дыханием посылая новую волну нетрезвого шлейфа на омегу. Он берёт его за локоть, больно сжимая, и ведёт к постели. Бросив парня на кровать, он замер, оценивающе на него взглянув. — Эти тряпки никуда не годятся. Ты такой хорошенький был в белом, пока спал под деревом. Так и хотелось взять тебя прямо там. Переодевайся. — Стальной голос вперемешку со словами режет больно и неприятно, чёткий приказ, который должен направлять, вовсе сбивает с толку. — Что… — Побыстрее. Только верх, — раздражённо командует Минхо, кидая в него найденную белую ткань, — так удобнее тебя трахать. — Пожалуйста, не лучшее время для этого, Минхо, ты пьян! — Заткнись. Мне бы не хотелось портить твоё личико. Глаза Хёнджина в ужасе округлились. Это была прямая угроза о том, что ещё одна выходка, и он его ударит. Спорить дальше не было уже смысла, дрожа как осиновый лист он быстро, насколько смог, снял с себя спальное и одел блузку, которая едва прикрывала пах. Зрачки Минхо вновь блеснули жёлтым, ему понравилась данная картина. — Другое дело, тебя постоянно нужно заставлять. Мужчина быстро перевернул хнычущего омегу животом вниз так, что его ноги свисали к полу. Блондин ощутил широкие ладони на своих ягодицах, больно сминающие нежную кожу, и попытался обратно встать, но одна рука опустилась на спину, прижимая к постели. — М-минхо, мне больно! — Хёнджин вскрикивает, когда в него без предупреждения входит сразу два пальца, плохо смазанные слюной, раздражая мягкие стенки. Он не уверен, что вытерпит такое отношение к себе, поэтому хочет хоть как-то смягчить альфу, прося быть осторожнее, на автомате схватившись за его запястье, останавливая, что, конечно, не понравилось мужчине. — Да всё равно, примешь и так. Руки убрал. — Слова альфы, как плевок, Джину уже мало кажется, что он вообще когда-то был хорошим. Первая встреча всегда самая правдивая, и Минхо доказал это, теперь всё просто повторяется. Частичка надежды на то, что это всего лишь помутнение ввиду отравы, затаилась где-то внутри, говоря парню, что всё это пройдёт, наступит утро, и они поговорят, если Хёнджин вообще захочет его слушать. Оскорбления задевали, боль острыми вспышками накатывала вновь, он терпел и хотел уже потерять сознание, проносил всё мимо ушей, внушая себе, что скоро всё должно закончиться. Его держали, заломив руки за спину, не позволяя двигаться, холодно и резко вдалбливаясь, как в какую-то скотину. Вскоре произошла сцепка, во время которой Минхо просил перестать реветь и сказал то, чего Хёнджин боялся услышать от него больше всего: — Постарайся забеременеть, иначе полетишь вниз с того выступа. Волна слёз накатила с новой силой, хотя казалось, что он иссушён. Омега давил в себе рыдания, боясь его гнева, дышал ровнее, с трудом успокаиваясь, говоря себе, что всё закончилось, пока что. Как только его отпустили и позволили пойти к своей кровати, на трясущихся ногах он зашагал к себе, ни разу не повернувшись к альфе. Почему между ними нет стены? Почему он находится с ним в комнате? Он заснёт с ним в комнате, он слышит его шаги, слышит, как он выругивается, недовольно бормоча что-то про платок. Этому монстру его даже не жаль. Только лёжа в своей постели, он чувствует, как подол блузки сзади неприятно липнет к коже, и что это не совсем похоже на привычное семя. Дотянувшись пальцами до искалеченного воспалённого сфинктера, он испачкал их в жидкости и посмотрел на руку. Даже тусклого света от камина было достаточно, чтобы понять, что это кровь. То ли от её потери, то ли от переизбытка чувств голова у Хёнджина начинает кружиться, и вот она — долгожданная темнота. * Утром Минхо почти вскочил с постели. Состояние оставляло желать лучшего, ему приснился страшный сон. Вытерев холодный пот со лба, он издалека взглянул на Хёнджина. Завёрнутый в одеяло, тот мирно спал, повернувшись к нему спиной. Но почему-то тревожное чувство его не оставляло. Решая освежиться, он спустился к горному источнику в сокровищнице, и именно там холодная вода привела в чувства, дав хлёсткую пощёчину. Хотя заслужил альфа больше, намного больше. Отрывки памяти начали всплывать в голове один за другим, выстраиваясь в настоящий кошмар, который для омеги той ночью происходил наяву. Минхо побледнел, становится всё труднее дышать с каждым вздохом. Блестящие от влаги глаза неотрывно смотрят на выход из сокровищницы: там, если чуть-чуть пройти, можно выйти в главный зал, в той комнате небольшая кровать, а в кровати спит тот, кто никогда его не простит. Тот, кто никогда к нему не подойдёт, ничего не скажет. Для альфы такая жизнь с ним хуже смерти, но он заслуживает её. Но ведь он не может отсиживаться в этой темноте вечность. Нужно хотя бы удостовериться, что Хёнджин в относительном порядке, что ему больше ничего не нужно, кроме покоя. Если он окончательно сломал своего супруга, изранил и так хрупкую душу? Что он наделал? Каждая ступенька наверх даётся с большим трудом. Звуки тяжёлых шагов эхом разносятся по пещере, превращаясь в голове во фразы. Шаг. «Так и хотелось взять тебя прямо там». Шаг. «Заткнись. Мне бы не хотелось портить твоё личико». Шаг. «Тебя постоянно нужно заставлять». Шаг. «Перестань реветь, я всего лишь делаю своё дело». Ещё шаг… Последней фразы, сказанной парню, вообще быть не должно. Ничего из того, что он тогда сказал, быть не должно! Пытаясь сглотнуть ком в горле, в себя он пришёл слишком поздно: в дверном проёме, прямо в четырёх шагах от кровати Хёнджина, который уже не спал. Они встретились взглядами. Напряжение и страх, исходящий от омеги в тот момент, был настолько ощутимым, что Минхо снова похолодел. В голову не пришло ни одного слова. Зато ночью он вдоволь наговорился, браво. — Я сегодня плохо себя чувствую, полежу в постели, есть ничего не хочу. Только чай, — отведя взгляд, бормочет Джин. Альфа буквально слышит, как у того колотится сердце. Сказанное ранее на него повлияло, теперь он чувствует себя ещё более невольным, запуганным. — Хёнджин, пожалуйста, послушай… Забудь всё, что я тебе тогда сказал, я не хотел… — Он делает небольшой шаг вперёд в его сторону, и омега снова бросает на него взгляд, сильнее поджимая к себе ноги, следит за каждым движением. Кажется, что, если подойти к нему вплотную, у него остановится сердце. — Я всё помню, и мне совестно за каждую минуту, за каждое слово и действие. Ты не должен был так страдать, ты не заслужил всего этого. — Минхо не подходил больше, глядя на его состояние. Хёнджина больно видеть таким подавленным, но альфа смотрит на него, не позволяет себе отводить взгляда, потому что даже подобие этого он не должен больше допустить. — Обещаю, этого больше… — Прекрати, — обрывает его парень, мотая головой, — прекрати говорить эти слова, я им больше не верю. — В нём просыпается злоба, отравляющая и без того паршивое состояние Минхо, который всё это выслушивает, помогает ему хотя бы выговориться. Джин зол на него, отползает, защищается, значит, не всё потеряно. — Я с трудом хожу и не могу сидеть. — Позволь мне помочь… — Уйди. Принеси мне чай и просто уйди. Прошу. — Голос омеги снова подрагивает, но слёз нет, не осталось. Ему действительно нужно побыть одному. Но не в этом проклятом месте. — Хорошо, — сдаётся Минхо, спешно скрываясь с поля его зрения. Хёнджин знает и видит, что он раскаивается, ему больно как никогда, он снова хороший. А надолго ли? Он боится представить, каким будет следующий раз. Проходит несколько минут, в течение которых парень дремлет, но, услышав шевеление возле себя, открывает глаза и неотрывно следит за движениями альфы, ставившего чашку на стул рядом с кроватью. Один неверный шаг, не дай бог в сторону омеги, — неконтролируемая истерика. — Он несильно горячий. Пожалуйста, выпей всё, — заботливо просит Минхо, остановившись у двери и ожидая, пока Джин опустошит чашку, но тот так же смотрел на него, тоже чего-то ожидая. Правила игры в гляделки скоро дошли до мужчины, и он скрылся за дверью. Только тогда парень притронулся к чашке. Чай действительно был не горячий, запах травяной, а вкус горьковатый. Напиток должен успокоить его нервы, чтобы спалось лучше, а там и сон подлечит. Странно, что это происходило буквально с каждым глотком. Выпив половину, Хёнджин начал клевать носом и винить во всём недавнюю дремоту. Но стало намного легче, и он выпил почти всё. Только сейчас запах отвара показался ему необычным, но это было уже неважно, он так хотел спать… Минхо, закрыв за собой дверь, не отходил далеко, вслушиваясь в звуки за ней. Звонкий грохот глиняной посуды. Чашка полетела на пол. Он тут же вернулся и в этот раз смог подойти к омеге ближе. Тот крепко спал и проснётся, по его расчётам, ещё нескоро, поэтому сейчас была возможность хотя бы осмотреть его. У Хёнджина не осталось сил даже переодеть блузку, лицо его было бледным. Парень казался ещё болезненнее вблизи, чем издалека. Кругом синяки от засосов, следы укусов, его будто съесть пытались. Стянув с него одеяло, Минхо перестал дышать, заметив красное пятнышко на белоснежной ткани, немного перепачкалась простынь. Слёзы сами полились из глаз. Он опустился на колени и долго плакал перед всем, что сделал, словно перед ним его надгробие. Снять бы эту блузку, обмотать вокруг своей шеи и затянуть что есть силы, но как жаль, что он не умрёт этим способом. Но умрёт другим, он найдёт. Только супруга своего он здесь таким не оставит. Сколько времени и сил нужно, чтобы загладить свою вину? Этому вообще есть прощение? Переодев парня в длинную рубашку и завернув в одеяло, Минхо бережно взял его на руки. Умиротворённое лицо, лишённое всякой обиды и страха, его успокаивало. Досадно, что теперь он будет видеть его таким только во сне. * Пробудившись ото сна, сначала Хёнджин подумал, что находится в раю, тот отвар оказался смертельным ядом, и парень заснул беспробудно. Вокруг было слишком красиво, чтобы быть явью: где-то недалеко шумела вода, влажный воздух заполнял лёгкие ароматом земли и травы. Мягкий зелёный ковёр расстилался под ним и заканчивался каменным бережком, что омывала прозрачная вода. Вода образовывала маленький неглубокий бассейн, в который стекал ручей. Проследив взглядом до источника ручья, Джин увидел водопад. Небольшой поток воды стекал с вершины скалы и бился о камни, как эмоция: оступившись, она стремительно летела вниз, напоминая о себе, крича о своей скорой погибели, чтобы потом обрести покой у подножия. Рядом величественно стояла огромная ива. Её ветви склонялись перед блондином, как бы соболезнуя его утрате. Но было бы всё так просто и окончательно? Выпутавшись из одеяла, он с огорчением понимает, что боль вернулась. На нём уже другая одежда, внизу ничего не течёт, но болит. А если что-то болит, значит, он жив. Значит, ничего не закончилось. Это всего лишь передышка. Собравшись с силами, не позволяя жалеть самого себя, он встал на ноги. Босые ступни постепенно зашагали в каком-то направлении, привыкая к неприятным ощущениям и ломоте в теле. Он кое-кого искал. Но не нашёл. Неужели, его оставили? Его не могли оставить, тем более здесь. Может, это просто сон? Голова плохо соображала, поэтому, чтобы привести себя в чувства, он решил умыться. Вода, вопреки его ожиданиям, оказалась не такой холодной и просто чистейшей. Настолько, что он позволил себе зачерпнуть немного и насладиться вкусом, утолить жажду. Прохлада мягко избавила его от остатков сонливости и подарила ясность ума. Он впервые обратил внимание на свои руки: красные точечные пятна от пальцев, что впивались в кожу. Это руки альфы держали, чтобы никуда не дёрнулся. Взгляд зацепился за отражение в воде: на шее и ключицах не осталось живого места, прикосновения к ним болезненные, вызывающие неприятную дрожь. «Пройдёт», — мысленно говорит себе омега, взбаламутив воду, надеясь, что страшная картинка тоже рассеется, избавив его от воспоминаний. Он бодро встрепенулся, когда уровень воды достиг коленей. Ещё раз осмотревшись, блондин пошёл дальше, намочив рубашку. По пояс ему было достаточно, он выдохнул: жжение внизу заметно начало стихать. Хёнджин блаженно отвлёкся от всего, играя с каплями, но тут ему внезапно помешали. Знакомые шаги, с определённым темпом, по которому редко угадаешь настроение. Сердце первое признало их, увеличивая свой ритм, но мозг пытался успокоить, внушить телу, что всё не так страшно. Минхо пришёл с миром. Альфа вновь застыл, увидев его бодрствующим. Он явно не ожидал, что парень проснётся так рано. Когда Джин на всякий случай отставил ногу, готовясь отступать, он решил не двигаться, сжав в руках вещи, позволяя себя разглядеть. Хёнджин не стал спрашивать, чем он его напоил, и зачем сюда принёс, всё и так было ясно. — Я часто бывал здесь, — подаёт голос Минхо. — Тут очень тихо и спокойно, никто не потревожит. — Парень молчит в ответ. Мужчина вытягивает руки вперёд, демонстрируя то, что собирается лишь положить корзину рядом с брошенным одеялом, и отступить на своё место. — Знаю, что потребуется время и много всего, чтобы ты вновь заговорил со мной. Я не буду ничего просить, требовать, навязывать сделки, я заслужил твоё отношение ко мне, Хёнджин. У меня есть только одно — крохотная надежда на твою снисходительность. Джин всё ещё молчал, и Минхо иногда казалось, что его не слушают совсем. Но в глазах напротив было замечено подобие внимания, его всё-таки выслушивали, хоть ответных сигналов и не было. — Если что-то понадобится, позови меня, — «…я буду рядом», «я буду неподалёку», «я присматриваю за тобой». Ничего не подходит. — Я приду. Он удалился куда-то в сторону, за скалы, лишь бы быстрее оставить его одного, наедине со своими мыслями, которые переполняли с ног до головы. Омега не знал, что делать, с чего начать. Выбравшись из воды, он рассмотрел содержимое корзины: новая рубашка, штаны, чуть прикрывающие колени, пара сандалий, чтобы по камням было не больно ходить, чистая простыня вытереться насухо. Откуда-то взялись даже персики. Большие, спелые, мягкие, вмиг заставившие пустой желудок Джина напомнить о себе. Облизнув губы, он надкусил один и тут же отсел подальше от корзины, дабы брызнувший сладкий сок, стекая к локтям, не попал случайно на чистую одежду. Он был словно в раю, смакуя комочек сладости на языке, наплевав на то, что за ним могут наблюдать. Вытирая подбородок, он неспеша доедал фрукт, тщательно пережёвывая, и вдруг остановился. Осознание собственной ничтожности и беспомощности охватывало постепенно, заставляя плечи подрагивать в беззвучном плаче. Дракон снова чинит его, собирает по кусочкам, дабы когда-нибудь вновь разломать. И ведь соберёт: усыпит, принесёт сюда же либо в другое красивое место, накормит, может тоже персиками, а может грушами. Сценарий останется тем же. Минхо слышит его всхлипы, видит, как ему плохо, но не появляется, даёт побыть наедине с самим собой, справиться со своими чувствами. Хёнджин горюет по самому себе, эта боль только его. Омега не должен разделять её со своим врагом, и жалость альфы ему не нужна. Поплакав в одиночестве, Джину действительно стало легче, эмоции унесли бурю внутри него, оставив лёгкий штиль и пустоту. Умывшись как следует, он взял всё необходимое и пошёл к водопаду. Ступал осторожно, чтобы не поскользнуться, дотрагивался рукой до воды, не больно бьющей по ладони. Так захотелось искупнуться полностью, и омега себе в этом решил не отказывать. Проверив, что действительно один, он начал расстёгивать пуговицы рубашки, полностью раздеваясь. Конечно, краем глаза альфа за ним наблюдал, но вдруг из-под одежды показалось худое нагое тело, контрастирующее с тёмной скалой позади, и он резко отвернулся, напрочь скрывшись за широким стволом дерева. Лицо полыхало огнём от чрезмерной неловкости, непонятно откуда взявшейся, ведь Минхо уже видел его таким. Нет, он не будет смотреть исподтишка, это некрасиво. Сохранять остатки порядочности нужно, хотя бы для себя. Его окликнули спустя некоторое время. Минхо испугался сначала, услышав его голос, и тут же появился перед блондином, принявшись слушать, что он скажет. Хёнджин повернулся к нему, расплетая запутавшиеся волосы, которые уже подсыхали на солнце. Бежевая хлопковая рубашка и чёрные штаны приятно согревали тело после купания, окутывая комфортом. Лицо стало заметно здоровее, губы расцвели розовым бутоном, а все синяки стали тускней, что ли. Зрелище красивое, самое прекрасное на свете. Минхо, наверное, никогда не перестанет восхищаться им даже в таком состоянии. — Отнеси меня обратно, в пещеру. Я готов. — Джин опускает руки по швам, чуть разводя их в стороны и открывая ладони, безразлично глядя куда-то, только не на мужчину напротив. Покорная поза так и говорит: «Неси меня как хочешь, я потерплю». Омега позволяет подойти к себе, но Минхо пользуется этим немного по-другому: он решает рискнуть. — Ты очень красивый, — делает комплимент альфа, протягивая руку, чтобы коснуться его волос, и ему это разрешают, замирая, практически не дыша. — Прости, что причинил тебе боль. — Пальцы очертили скулу и подняли лицо, придерживая за подбородок. Хёнджин прикрыл веки, слабо отвечая на поцелуй мужчины, объявив временное перемирие. Но что-то начало быстро подсказывать парню, что альфа всё ещё может таить опасность. Движимый каким-то трансом, Минхо вдруг начал напирать, из-за чего пришлось отступить назад, прижавшись к камню. Когда альфа отстранился, парень увидел, как блеснули его зрачки. Для него это означало что-то очень нехорошее. Жуткие сомнения подтвердились, когда мужчина развернул его к себе спиной и, мягко надавив на поясницу, начал снимать штаны. В голове вспышками пронеслись недавние события. Он не выдержит ещё одного раза. — Нет, пожалуйста, только не снова… — начинает всхлипывать омега. — Тише, Хёнджин, не бойся. — Спокойный заботливый голос звучит под толстой коркой льда и слабо доходит до его ушей. Джин в страхе зажмурился, готовясь терпеть, но, вопреки ожидаемой грубости, встретился с чем-то мягким, горячим и очень нежным. Он застыл на месте, чувствуя, как Минхо, прочно зафиксировав его пятую точку, обвёл кончиком языка сфинктер и неглубоко толкнулся внутрь. Первый несдержанный и неожиданный для обоих стон сорвался с его уст. Услышав долгожданные звуки, альфа стал старательнее вылизывать его там, вместе с этим поглаживая омежий член, который начал постепенно твердеть. Хёнджина захлестнула волна возбуждения, ни о чём другом думать вовсе не хотелось, только бы сзади не останавливались. — Мой любимый Джинни, я сделаю тебе приятно, всё хорошо, — шепчет тот и, передохнув, толкается вновь, глубже, насколько может, своими действиями заставляя омегу дрожать от нахлынувшего удовольствия. Весь вспотевший и раскрасневшийся, он кусал своё запястье, сдерживая некоторые стоны, хотя приличие давно покинуло его. Вместе с этим альфа ласкал его орган слишком медленно, не так, и он решил опустить свою ладонь поверх его, помогая себе достичь разрядки, увеличивая темп. Джин вдруг снова представил себя со стороны, как он вертится, выгибается, наплевав на боль в спине, и скулит о том, что скоро кончит. Это не унизительно и не позорно, это так хорошо. Картинка загнала его в краску, и он с вскриком толкнулся в ладонь Минхо, испачкав траву в семенной жидкости. Он никогда не испытывал столь острое удовольствие. Голова тяжелела с каждой секундой, ноги подкашивались, и только альфа успел вернуть на место штаны, как он обессиленно опустился в его руки, напрочь лишившись чувств.