дневник — 三途 春千夜.

      это просто приходит в твою голову. ты знаешь, что это глупо, но продолжаешь размазывать мысли по черепушке. красишь ней одной, самой конченной, все стены своего крошечного мирка. убогая квартирка два-на-два для твоего сознания. убогая, как и все остальное в тебе.       ты думаешь об этом за завтраком. думаешь: какого это, когда перед глазами растекается космос? думаешь, что твои внутренности засосёт в чёрную дыру или типа того. думаешь, как будешь выглядеть в зеркале. станут ли твои белёсые глазёнки ярче, если зрачок распидорасит на всю радужку? станут ли твои белёсые глазёнки хоть чуточку симпатичнее? станешь ли ты пиздаче с покрасневшим носом или припухшими дёснами? станет ли круче, если пищевод полоснёт изжога от жмени колёс?       ты никак не можешь выбрать. на самом деле, ты в этом не шаришь от слова совсем, но упорно пялишься в пузатый монитор компьютера. тебе пятнадцать. гуглить про секс и наркотики — в порядке вещей. так сказал бы тебе старший братец, если бы он у тебя был. он сказал бы тебе, что смотреть можно все, но руками трогать — немногое. сказал бы, что трахать девчонку из класса без презика — самоубийство. сказал бы, что сучки без гонореи и сифака вряд ли раздвинут ноги перед таким нелепым оборвышем.       ты смотришь на свои новые кроссы и драные (по ебанутой моде) джинсы. в зеркало смотришь, вертишься, пытаясь понять, нормально ли они сидят на заднице. тебе практически похуй на всю эту мишуру. практически. практически, ты снова тащишь из шкафа мучо футболку, — типа «оверсайз» — чтобы твои костлявые плечи не выпирали так сильно. куртка твоей группировки, твоя псиная метка, клеймо безоговорочной принадлежности, сегодня останется дома. сегодня она неказисто топорщится, никак не ложится второй кожей. сегодня ты решаешь сделать «что-то для себя», и куртка со свастикой в этом конченном плане — твой приговор.       — я буду поздно!       мучо спит, он точно тебя не слушает, но ты все равно повторяешь. не решаешься спиздить ключи от тачки, поэтому трёшь подсохшей салфеткой свой байк. она последняя в пачке, и рядом нет урны, чтобы выкинуть. ты бросаешь объедки своей жизнедеятельности на асфальт. на пару минут тебе становится очень стыдно.       на пару минут тебе становится очень страшно. тебе кажется, что «токийская свастика» выступает на лбу кроваво-неоновой надписью. кажется, что на заброшке, запорошенной телами в белых куртках, ты — парной бифштекс. их челюсти вот-вот лязгнут рядышком с твоей глоткой. такой пересохшей и маленькой, жалкой, ссыкливой глоткой, скромно глотающей кислород.       ты ведёшь плечами, машешь патлами. кислый запах твоего опиздахуительного страха не учует ни один из местных штопаных гандонов. их носы забиты смогом дешёвого курева, их уши занимает скрипучий гогот. вальхалла напоминает тебе притон обездоленных и обозлённых бомжей.       у тебя в кармане мнутся купюры. их много, ты мог бы потратить на что-то действительно стоящее. например, купить, наконец, нормальную мобилу. такую, чтобы можно было рубиться в гонки на физике, чтобы с камерой и…       — хуль застыл, уебич? принёс?       — а ты?       от высоченного амбала почему-то несет мертвечиной: дохлой кошкой или подсгнившей крысой. он в пальцах крутит зиплок, не стесняясь товарищей, и ты суёшь ему мятые бабки с постным ебальником. так, будто ссыпаешь объедки со стола голодающему. так, будто не ради тебя эта встреча на эльбе. будто ты — король этой ебливой помойки.       — мало наскреб.       — там столько, сколько ты просил.       — да ладно? а мне кажется, что пары косых не хватает.       они над тобой смеются. ты смотришь, как пухлый зиплок исчезает в чужом рукаве. ты смотришь, как твои бабки суют в карман, как чужие желтые зубы щерятся. и ты вот-вот, ты почти готов доказать этим выблядкам, что у тебя в штанах имеются яйца.       — хуль вы тут устроили?       ты всерьёз задумываешься: возможен ли приход без употребления? плацебо-приход, самовнушение с реалистичными галлюцинациями.       — шакалы ебаные, бля…       у баджи рука тяжёлая. ты точно знаешь это, ведь пару раз тебе доставалось. в детстве, правда, но ты до сих пор убеждён, что это «считается». баджи на тебя смотрит, встряхивая амбала за загривок. смотрит, мол, хуль ты тут. смотрит, мол, уебывай, пока ноги не переломали. встряхивает ещё раз, лезет в карман за твоим баблом. он роняет пару купюр, и ты нагибаешься, чтобы сгрести их вместе с сырой землей. вместе со случайно упавшим зиплоком. зачем-то он идёт провожать тебя до незримой границы этого ублюдского рая викингов.       — ты че притащился?       — может, я по тебе соскучился?       он некрасиво кривит рот. он тебе не верит, он почти никому не верит, и сейчас ты это осознаешь. твой улыбчивый кореш, нелепый дебик и мамино разочарование, стоит перед тобой, обмазанный тьмой и излишним мачизмом. ты на него пялишься во все глаза. пялишься и грустно думаешь, что вообще-то кейске идёт быть таким — ублюдком и дебоширом. идет быть темным и гадким, идет его мрачный взгляд и белая куртка.       — ке-ейске, ты че там застрял?       ты тоже слышишь это. зовут не тебя, но ты слышишь, ты оборачиваешься, ты жжёшь роговицы о чужие кислотные радужки. ты видишь, как баджи расправляет плечи, как рассыпает свой мешок выебов, доставая из-за уха сижку. он кричит в ответ что-то и толкает тебя в плечо.       — передай тосве…       — я здесь не из-за них.       — тогда тебе точно нечего тут делать. езжай домой, санзу.       — ага. ещё увидимся?       — когда я приду взъебнуть твоих друзей-педиков.       ты смеёшься. дуреешь от страха (или наивного волнения?) и касаешься его щеки влажной ладошкой. маленький и жалкий, кукольный чмошник. ты бы скукожился до размеров окурка под пяткой его потасканного кроссовка. ты говоришь:       — ты тоже мой дружок-педик, баджи. все ещё, ты знаешь?       бадж почему-то не стряхивает твою руку. не смотрит, как на таракана, но смотрит, как на нечто. нечто среднее между членистоногим и человеком. ты не льстишь себе — знаешь, что сукин сынок просто ждёт чужой реакции.       — кейске, бля, ты прилип там?       недолго ждёт. вы оба — тебе хочется в это верить — растягиваете внезапное единение ещё на пару секунд. он накрывает твою ладонь своей. жестко сжимает худые пальцы. ты трещишь, как осенний хворост. кейске не тянет на дикий пожар, но сегодня он — спичка для тебя. тебе хватит лишь пары искорок, чтобы загореться и сдохнуть.       — дрянь в твоём кармане тебе не поможет, хару. хочешь совет? езжай к мучо. ебни пива и ложись спать. не создавай себе ещё больше проблем.       кейске уходит. ты смотришь, как рука ханемии белой змеей оплетает его плечи. не такие пугающе-гигантские, как у ясу, но крепкие. со спины они оба — ханемия и твоя внезапная влажная фантазия — очень похожи. ты смотришь, глотая скопившиеся слюни. ты думаешь: он хорош. так блядски хорош, так глубок на фоне юзаных гандонов, с которыми теперь зависает. как море, как эта ебаная впадина где-то там, где ты никогда не был.       ты уезжаешь домой. мучо спит крепко или притворяется — тебе до пизды абсолютно. ты на грани истерики. ты на грани истерики из-за того, насколько ты никому не нужен. не нужен загадочному баджи кейске, не интересен его шайке уебанов, не интересен ясухиро мучо, сопящему на продавленном диване. майки? майки тоже до тебя нет дела. никомуникомуникому. тебя мелко трясёт. в ванной ты запираешься изнутри и кривляешься перед зеркалом.       — ты такая сучка, ха-ру-чие.       ты говоришь это своему белёсому отражению. плюешь в невзрачные глазёнки, в сивые патлы, в тонкие, нервные губы. ты себя ненавидишь. и забираешься в ванную прямо в шмотках. это нелепо, неловко; тебе неудобно и ты просыпаешь половину содержимого зиплока, пытаясь забить косяк. прежде, чем прикурить, ты пытаешься выбрать красивую позу. господи, блядь, насколько же ты убогий?       один глубокий вдох. ты закрываешь глаза и морщишься: глотку дерёт пиздец, дико воняет жжёным пером и ещё хер пойми чем. ты держишься за это отвратительное ощущение. оно спасает тебя от истерики.       выдыхай, харучие. выдыхай всю хуйню, вдыхай свою новую жизнь. закрывай глаза, представляй ночное небо над токио. слушай музыку, играющую на повторе в твоей голове. ты не триста рё, чтобы нравиться всем. ты не новая бита, чтобы нравиться баджи. ты — никто, никакой, незаметный. но это не так уж и плохо?       кто-то ломится в дверь ванной комнаты. ты слышишь? слышишь, как градом садят кулаки по дребезжащей фанере? слышишь? петли скрипят. кто-то снесет эту дверь с петель, лишь бы попасть к тебе.       — кейске?       на твоём объебанном лице расцветает надежда. и умирает там же, когда щеколда отлетает в и без того колотый кафель. у ясухиро сильные, грубые руки. он отнимает твой косячок, пробует и плюётся. кажется, у него жутко перепуганный еблет. кажется, твой недо-ебарь — недо-опекун пересрал, что ты здесь вскрыться решил. вот умора.       — яя-ясу…       — заткнись, бля, придурок. сюда иди.. да дай ты мне руку!       он тебя, как принцессу сраную, поднимает на руки. тебя мажет, как… бля, тебя просто мажет. ты уже не можешь в метафоры. можешь только цепляться паучьими пальцами за его тёплую кожу. можешь жаться ближе и скулить, как избитый щенок, когда тебя оставляют на холодной простыни.       — не уходи от меня, ясу.       ты просишь, он злится, это ваш порочный круг бытовухи. ты просишь, он рядом, хоть и совсем не похож на то, о чем именно ты просишь.       ты врешь себе, когда говоришь, что никому не нужен. засыпая на крепком плече ясухиро мучо, ты врешь себе и совершенно, бля, точно знаешь это.