Дороги, которые мы выбираем

Мария Ивановна брела через туман по неровной тропе среди серых остроугольных камней. Идти было неудобно — в строгом деловом костюме с белой блузкой и туфлях-лодочках по пересечённой местности не походишь. «Что ж я, старая растяпа, ботинки туристические и штаны не надела, коли в поход собралась» — вяло удивилась Мария Ивановна. — А в чём в гроб тебя положили, в том и пришла, — отозвался звонкий голос. Мария Ивановна подняла взгляд от камешков под ногами. Прямо перед ней оказалась пирамидка в рост человека, сложенная из камней больших и поменьше. Мария Ивановна хаживала по молодости в походы, и знала, что на севере такие пирамидки называют сейдами. Но не это показалось диковиной, а то, что на вершине сейды сидела птица с человеческим лицом. Тёмно-серое оперение отливало то ночной тьмой, то золотом, личико с круглыми карими глазами и маленьким ртом было румяно, как у здорового малыша. — Сирин? — удивилась Мария Ивановна. — Не-е-е, — захихикала дева-птица. — Сирин — та всё плачет. А я — Алконост, я пою и смеюсь. — Ясно, — кивнула Мария Ивановна, удивляясь, что ничему не удивляется. — А меня после смерти, значит, к тебе? — А то ж, — отозвалась радостно Алконост. — Ты в церковь не ходила, Богу не молилась, но и не унывала, за себя боролась, пока не отчаялась. Таких ко мне направляют, душа чистая, бесприютная, именованная Мария. — И куда мне теперь? — спросила Мария. — А сама выбирай! — махнула крылом Алконост. Туман за её насестом-сейдой чуть рассеялся и стало видно, что дальше по каменной равнине разбегаются тропинки. — По какой пойдешь — та твоя будет. Сказала так дева-птица, и лицо крыльями закрыла, вроде как задремала. А Мария задумалась. За жизнь прожитую свою ей не стыдно было. Жила по совести, делать всё старалась как следует, а когда не получалось — так не со всем человек может справиться. Одно её всё мучило — сына она, как оказалось, упустила, не воспитала как надо. Всё казалось, нужно работать — зарабатывать, чтобы на жизнь хватало, а сын и сам, глядя на неё, поймёт, как надо жить и к людям относится. Ан не понял, не по хорошему с родной матерью поступил. Видно, не сумела ему показать-объяснить. Вот если бы можно было эту оплошность свою исправить… И когда обо всём этом подумалось — правая дорога засветилась в тумане светом золотым. И побрела по ней Мария, ушла с головой в светящийся туман…

***

Очнулась Мария на роскошнейшей кровати. Такую кровать она раньше видела только в отеле, где её муж заказывал номер на неделю после свадьбы. «Должно быть и впрямь какой-то отель», — подумала Мария, когда увидела, что рядом с кроватью хлопочет женщина в коричневом платье, белом переднике и чепце — явно форма горничной. Женщина расставляла на небольшом столике какие-то пузырьки и стаканчики. Мария попыталась окликнуть женщину — ужасно хотелось пить, а сил не было даже руку поднять — изо рта вырвался какой-то невнятный вздох. Горничная вздрогнула, всплеснула руками: — Ах, мадам, наконец вы пришли в себя! Я сейчас доктора позову! Он как раз осматривает мастера Реддла. И умелась за дверь. Вернулась через несколько минут с мужчиной, который выглядел точь-в-точь, как постаревший доктор Ватсон из фильма про приключения означенного доктора в компании знаменитого сыщика. Мужчина и впрямь оказался доктором, правда фамилия его оказалась Джоунс. Посчитал пульс, посмотрел зрачки, сменил повязку на голове, велел горничной напоить пациентку какой-то горькой микстурой из синей баночки. Потом разрешил запить эту горечь подкисленной водой и сказал успокоительно: — Теперь вы быстро пойдёте на поправку, мадам Томсон. Почему-то от этого имени (а может быть от микстуры) у Марии сильно-сильно закружилась голова, боль ударила в висок, разлилась по всей голове и отпустила. Вдруг, разом, припомнилась жизнь достопочтенной Мэри Джоан Томсон и пришло понимание, что эта почтенная богатая старая дева тридцати двух лет от роду — теперь она и есть. Мисс Томсон, в отличии от Марии Фоминой, замужем сроду не была, имела собственный дом, независимый доход и проводила дни, управляя своим имуществом и навещая родственников и знакомых. Вот и ныне, достопочтенная Мэри Томсон приехала в гости к своей старшей сестре, бывшей замужем за Томасом Реддлом. Хотя дом уже украшали к Рождеству, повод для родственного визита не был радостным. Единственный сын и наследник Том Реддл-младший почти год назад неожиданно, без предупреждения, разорвал помолвку и сбежал из дома, прихватив все свои личные деньги и ценности. Недавно же он вернулся, но радость мистера и миссис Реддл была омрачена тем, что сын был явно не в себе. Он отказывался объяснить свой дикий поступок, только бормотал «околдовала, околдовала», вообще изъяснялся сумбурно и, казалось, боялся выйти за порог дома. Родители пытались увещевать, потом обратились к врачу. Доктор Джоунс заверил, что телесно молодой человек вполне здоров, лишь слегка похудел, но явно испытал какое-то сильное душевное потрясение. Доктор посоветовал отвлекать пациента от тяжёлых мыслей беседой. Желательно с кем-то, к кому мастер Том питает уважение. Наибольшим уважением у молодого Реддла пользовалась тётушка Мэри (тётушку трепетно уважали все её племянники и племянницы, опасаясь её крутого нрава, но рассчитывая на упоминание в завещании). Миссис Реддл написала младшей сестре, приглашая провести вместе Рождество и попытаться образумить племянника. Мисс Томсон немедля отправилась в путь, но навстречу коляске, в которой она ехала от станции железной дороги в поместье Реддлов, выскочил местный сумасшедший. Напуганная лошадь понесла, коляска перевернулась. Кучер отделался помятыми ребрами, а мисс Томсон ударилась виском. Её принесли в дом Реддлов, где неделю она лежала без сознания между жизнью и смертью. И вот — пропустив все праздники, в первый день нового года мисс Томсон пришла в себя. Правда, это была уже не совсем она, но сообщать об этом кому-либо она не собиралась. Пока заживал глубоко рассеченый висок, да спадали синяки под глазами, Мария… нет, теперь уже Мэри, лежала и размышляла, собирая воедино то, что помнила из прежней и нынешней жизни. Особенно заставило призадуматься имя сумасшедшего Марволо Гонта, что напугал её лошадь. Мария Ивановна вообще много и с удовольствием читала. Классику брала в руки — вспомнить, литературу по специальности изучала — само собой. Но просматривала и всякие новые сказки, которые назывались фэнтези, детскую литературу, хотя некоторые тексты казались ей вовсе неподходящими для детского чтения. Во всяком случае, слово «попаданец» было Марии Ивановне знакомо, да и книжки про Мальчика-который-выжил-и-победил-Тёмного-Лорда она просмотрела, а цепкая память сохранила сюжет и имена. И вот сейчас сочетание имен Гонта и Реддлов в совокупности с датой в ежедневной газете заставляло задумываться о том, что раньше казалось лишь выдумкой для забавы неокрепших умов. Но ведь не зря, наверное, Алконост предложила самой выбирать дорожку? И раз уж эта дорожка привела в новую жизнь, то и прожить её надо лучше прежней. Едва доктор Джоунс разрешил вставать с постели, Мэри Томсон нанесла визит племяннику, и без всякой скидки на его и свою слабость и болезненное состояние, вытрясла из него подробный рассказ о его похождениях. По словам милого юноши Тома, десять месяцев тому назад он влюбился… то есть он думал, что влюбился, а на самом деле гадкая ведьма его околдовала, чтобы он на ней женился. Но теперь злые чары рассеялись, и он, Том, не желает иметь с этой ведьмой ничего общего. Этот рассказ сопровождался сочувственными и поощрительными охами и ахами миссис Реддл. Но мисс Томсон, не заостряя внимание на душевных терзаниях племянника, спросила главное, со своей точки зрения: — Уверен ли ты, Том, что супруга твоя не была в тягости, когда ты её оставил? — Ну причем здесь это? — воскликнула миссис Реддл. — К чему мне ублюдок этой нищенки? — возмутился Том. — Ублюдок, дорогой племянник, — невозмутимо поправила тётушка Мэри, — это дитя, чьи родители не соблаговолили пожениться. А ты мне сам только что поведал, что сочетался с Меропой Гонт законным браком. — Но… — попытался возразить Том. — Но даже если бы это было не так, бросить без помощи невинное дитя — подлость. — уверенно заявила тётушка. — Не может же наследник Реддлов и Томсонов быть подлецом? Вот так и получилось, что дабы очистить свою репутацию от подозрения на звание подлеца, Том Реддл вынужден был сопровождать тётушку в её поездке в Лондон. Оказалось, что найти нужного человека в Лондоне сложно, но можно. Прибегнув к услугам полиции и адвоката, Том Реддл и тётушка Мэри, спустя всего неделю обнаружили приют, в котором умерла злосчастная Меропа. Узнав, что Божьим промыслом сделался вдовцом, Том едва удержался от радостного «алилуия!». Младенец, поименованный со слов Меропы Томом Марволо Реддлом, был извлечен из благотворительной люльки и вручен тётушке Мэри. Том-самый-младший-из-Реддлов оказался действительно очаровательным ребёнком. Он вел себя тихо, пищал только когда хотел кушать или чистый подгузник, осмысленно смотрел синими глазками и пытался гулить. Несмотря на всё его младенческое очарование, в семействе Реддлов на него смотрели как на самую огорчительную обузу. Тётушка Мэри при виде такого семейного единомыслия заявила, что охотно избавит родственников от этой печали, и увезла малыша в своё поместье, расположенное в «самом центре Англии». Мария Ивановна ничего не смыслила в управлении сельскими угодьями, потому не пыталась заниматься прогрессорством и менять порядок, заведённый достопочтенной Томсон. Так же проверяла счета, раздавала задания работникам и присматривала за выполнением, собирала арендную плату, платила зарплату, платила обещанные её родителями пенсии, платила налоги, следила за покупками, принимала обязательное участие в жизни общины небольшой деревушки, в двух милях от которой было расположено её поместье. Дел оказалось так много, что пришлось нанять для Тома нянюшку. Шестнадцатилетняя Дженни, старшая из одиннадцати детишек, была счастлива, что теперь ей приходится присматривать только за одним малышом, да при этом ещё кормят и жалование дают. Тем более, что подрастающий Том становился ещё милее. Все вечера и каждую свободную минуту тётушка Мэри проводила со своим воспитанником. Больше всего Том любил, сидя на диване под боком у тётушки, слушать сказки и истории, рассматривать картинки в книжках. К четырём годам годам он уже знал все буквы, к пяти — научился читать. Простенькие и посложнее арифметические примеры, логические задачки, география и история, ботаника — его чистый ум легко впитывал знания. При этом Том мог по часу и больше сидеть в саду, рассматривая травы или насекомых. Когда Том изрисовал весь свой блокнот бабочками, ромашками, кошками и феями, тётушка Мэри купила ему лучшие карандаши и краски, какие только можно было раздобыть в этом времени за деньги. Теперь стены детской, а потом и гостиной, украсились рисунками — наивными и радостными. И магия Тома являлась на свет такими же наивными и радостными чудесами. То баночка с малиновым джемом сама собой перевернётся прямо в тарелку с овсянкой, над которой заскучал сладкоежка Том. То розы расцвели на неделю раньше срока: Дженни посетовала, что весна холодная, кусты никак не распушатся после зимы, а хорошо бы цветочков к хозяйкиному дню рождения… Когда тётушка Мэри увидела, как Том тихонько шипит с ужиками и небольшой чёрной гадюкой, то испугалась, что кто-то ещё узнает об этом его таланте, и обидит малыша. А потому присела рядом на травку и напомнила том, как в церкви рассказывали о Змее, который беседовал с девицей, и от этого начались в мире всякие беды. — Так что, Том, если кто-то услышит, как ты шипишь, могут подумать про тебя недоброе. — Буду со змейками только тогда говорить, когда никто не услышит, — послушно согласился Том. — А с птичками говорить можно? Оказалось, что Том так же оживлённо пересвистывается с синицей и понимает мурлыканье кота. Садовник только крестился и поминал святого Патрика — тот тоже, мол, умел со всякими тварями разговаривать. Том никогда ничего не просил для себя, но радовался любому подарку. Единственный раз мальчик обратился с просьбой к своей воспитательнице, когда достопочтенная Томсон привезла пятилетнего Тома в поместье Риддлов — познакомиться с дедушкой и бабушкой. Том был сначала весел и приветлив, как обычно, потом — тих и вежлив, и только вечером, прижавшись к тёплому боку своей самой родной тёти Мэри пушистой головой, умоляюще проговорил: — Тётя Мэри, пожалуйста, ну пожалуйста, можно мы уже завтра уедем домой? — Можно, Том, — ответила тётя ласково. А сама кипела от гнева на Реддлов. Как, ну вот как можно, к такому славному малышу относиться как к грязи? И они уехали на следующий день, а потом пару раз в год ездили куда-нибудь, где можно увидеть что-то интересное, но больше не наносили родственных визитов. Накануне того, как Тому должно было исполниться десять лет, они отправились в Линкольн: посмотреть на собор, купить кое-что полезное и что-нибудь приятное на ярмарке. И вот там Том впервые увидел Белль.