Оленёнок

      — Эй, Эвелина, мы приехали, — голос Грома раздается будто из-под толщи воды, а сама Эва только недовольно хмурится и плотнее закутывается во что-то теплое и тяжелое. — Приехали, просыпайся. Девушка нехотя разлепляет глаза только после того, как мужчина несильно дергает ее за край кожаной куртки, которую одолжил еще при выходе из больницы. Поняв, что она заснула по дороге, Одинцова тут же резко садится ровно и потирает чуть заспанные глаза. Привычка спать в машине появилась еще с детства, так как ездить с Гатчины до Питера было долго и утомительно.       — Простите, — бормочет зеленоглазая и виновато поджимает губы. Почему-то ей стало неловко оттого, что она задремала в машине майора.       — Все нормально. Надеюсь, что на кочках не сильно головой билась об окно, — Игорь добродушно усмехается и выходит из машины, оставив Эвелину одну, растерянно потирающую лоб — он действительно немного побаливал. Квартира встретила их тишиной, слоем пыли и полной разрухой. Игорю даже стыдно стало за такой беспорядок дома. Мог ли он вообще назвать эту квартиру «домом», если появлялся тут крайне редко, отдавая предпочтение койке в обезьяннике? Даже когда с Юлей встречался, то они условились жить в ее квартире, потому что отсутствие двери в туалет Пчелкину категорически не устраивало. Стоило им только переступить порог жилища полицейского, как в глазах девчушки так и застыл вопрос: «Вы точно здесь живете?». Гром оставил это без ответа, только нахмурился и шмыгнул носом.       — Это… — Эва указала большим пальцем за свою спину, намекая на выставленный напоказ всем унитаз, и выглядела она при этом довольно смущенно.       — Гости нечасто бывают, — буркнул майор и быстро прошмыгнул на кухню. Нужно было хотя проверить, какие продукты следует купить, чтобы Одинцова не голодала здесь.       — А это…       — Никогда не видела ванных на кухне?       — Поняла, молчу.

***

Почему-то в это раз спать в полицейском участке было особенно неудобно и неспокойно. Игорь уехал вечером под предлогом того, что его срочно вызвали, а на самом же деле он решил, что нужно дать Эвелине как можно больше свободного пространства, дабы она привыкла и освоилась. Однако всю ночь его мучили какие-то странные и навязчивые мысли, касающиеся его новой подопечной. Гром думал, как долго она теперь будет у него жить, стоило ли все же съездить к ее родителям и сказать, что теперь она выступает почти свидетельницей по делу о побеге Чумного доктора из психбольницы, стоит ли ему приезжать конкретно к ее отцу, который домогался до бедной девочки с ее шестнадцати лет, но не понес за это ровным счетом никакого наказания. Он даже специально по базам пробил имя Одинцова Александра, но никаких заявлений на него не нашел. Только административное правонарушение за вождение в нетрезвом виде и несколько штрафов за появление в общественных местах все в том же нетрезвом виде. Майора аж всего передернуло от отвращения к этому… Уроду. «Человеком» его язык не поворачивался назвать. Зато утром Дубин пришел с хорошими новостями: ему удалось выяснить, что за «рыжеволосая докторша» лечила Разумовского. Ей оказалась Джульетта Джонс, итальянка, приехавшая в Россию специально для изучения пациентов, подобных Сергею. Не теряя ни секунды, Игорь и Дима направились в больницу, откуда днем ранее забрали Одинцову, чтобы побольше разузнать о Джульетте, а если повезет, то и застать ее там.       — Кстати, как там Эвелина? Твоя квартира произвела на нее впечатление? — с усмешкой спросил блондин, поправив очки, на что Гром пробормотал себе что-то под нос. — А?       — Твою мать, говорю, — рыкнул мужчина и развернул машину в обратном направлении, заставляя своего напарника растерянно захлопать глазами. Он совсем забыл, что Эва там совсем одна, еще и без еды и денег — она даже в магазин сходить не сможет. По пути звонит Юле и просит приехать к нему на квартиру, чтобы познакомить кое с кем. В итоге майор оставил отнекивающейся Одинцовой пару тысяч на еду, одежду и предметы личной гигиены. Последнее выглядело особенно забавно.       — Купишь себе щетку зубную, шампунь какой-нибудь, расческу там… Что еще… — явно чуть смущенно перечислял Игорь, а в конце даже притворно прокашлялся.       — Еще прокладки. Или ты тампонами пользуешься? — бодро уточнила Пчелкина, печатая в заметках на телефоне целый список того, что необходимо было купить, дабы они ничего не забыли.       — Да у меня… Месячных уже давно не было из-за лекарств… Не думаю, что… — Эвелине, кажется, тоже было не слишком комфортно от этого разговора, потому она неловко переминалась с ноги на ногу, потирая плечо.       — Короче, сами разберетесь. Давайте без интимных подробностей, — прохрипел Гром и буквально вытолкнул Диму из квартиры. У них нет времени на обсуждение «женских штучек», своих дел еще по горло. В психбольнице, правда, их ждали далеко не радужные новости: Джульетта уволилась ровно полтора месяца назад, почти сразу после того, как Разумовский сбежал. Николай Эдуардович долго бормотал о том, какая же это потеря для всей лечебницы, и что Джонс была одной из самых лучших врачей в своей области, мол, только она до Сергея и достучалась. Правда все это было уже не столь важно. Важно то, что эта Джонс была единственной зацепкой, которая могла бы привести их к Сереже. Оставалось надеяться, что хотя бы ее квартира не будет пуста. Однако дома Джульетты не оказалось, на звонки она тоже не отвечала, что только подтвердило догадки майора — она и не планировала отвечать, не планировала даже сотрудничать или общаться, потому что была целиком на стороне Разумовского. Разговоры с соседями были также бесплодны: все, как один, заявляли, что у Джонс прекрасный характер и совершить ничего противозаконного она не могла. Хотя две бабушки, переглянувшись, затараторили, перебивая друг друга, что были у нее все-таки проблемы: сначала муж погиб, потом ребенка потеряла, из-за чего впоследствии в работу ударилась. Но кроме этого ненужного «белого шума» Гром услышал и кое-что важное: приходил к ней парень, рыжий, в дорогой по виду одежде, а после непродолжительного разговора ушел и вернулся тем же вечером уже с каким-то здоровяком в кожаном плаще. Значит, она действительно уехала с Сергеем.       — А рыжего описать сможете? — Игорь надавил пальцами на веки, тяжело вздохнув. Он приехал не с бабулями болтать, а расследовать дело, но все вышло как-то наоборот. Это утомляло. Еще и Дубина в участок отправил, чтобы он запросил ордер на обыск квартиры психотерапевта и поискал какую-то информацию о недвижимости, зарегистрированной на имя Сергея Разумовского.       — Да-да! — одна из бабушек так закивала, что ее огромные очки съехали на кончик носа. — Щуплый такой мальчик, совсем ребенок еще, наверное. Волосы рыжие, как у самой Джульетты, все мялся у нее на пороге, мямлил что-то. Не слышала что. Ты, Зин, не слышала?       — Слышала! В Европу ее звал, кажется. Она и согласилась. А потом приехал вечером, вместе с еще одним мужчиной. Черноволосый, глазища черные, высокий, все хмурился, пока они Джульетту ждали.       — И все? — Гром вскинул бровь.       — И все. Не густо. Но и того хватило. Созваниваясь с Димой, отрывая его от порученных дел, Гром быстро рассказывает ему обо всем и, слыша, как напарник шуршит бумагами на другом конце провода, выдыхает. Возможно, дело немного сдвинулось с мертвой точки, но пока они больше ничего сделать не смогут, нужно ждать ордер. А теперь… Полицейскому нужно было заскочить в еще одно место.

***

Если бы не Эвелина, он бы никогда не поехал в Гатчину: добираться на машине почти час, а с пробками и то больше, просто для того, чтобы сообщить родителям Эвы, что он теперь официально опекает их дочь. По дороге заехал за лекарствами для Одинцовой (благо, главврач психбольницы отдал ему рецепт и даже сказал, что и когда следует принимать, если вдруг девушка забудет об этом). Но это было, пожалуй, не лучшей идеей — ехать в родительский дом, не сообщив при этом самой подопечной о своей поездке. Наверное, она будет очень злиться, когда узнает об этом. А необходимо ли ей вообще знать об этом? Зеленоглазая бы все равно не поехала с ним, так к чему беспокойства? Кажется, к ней обещал заехать Дубин, чтобы проверить, как там у них с Юлей дела, и пообщаться. Вот пусть и общаются.       — Откройте, полиция, — прислоняясь к косяку двери плечом, Игорь вновь стучится. Шестой этаж старой многоэтажки был подозрительно тихим. За дверью послышались шаркающие шаги, из-за чего Гром раздраженно цокнул, повторив уже более четко: — Полиция Санкт-Петербурга беспокоит, откройте, пожалуйста. «Иду, иду!» — раздалось из-за двери, когда полицейский постучал в очередной раз. Он уже начал терять терпение. Ему не хотелось здесь задерживаться, потому что неизвестно, сколько ему еще до дома добираться. Наконец, дверь открыла Наталья — мать Эвелины. Из квартиры сразу же повеяло запахом перегара и сигарет, отчего Гром поморщил нос. Он заглянул в коридор через плечо женщины, надеясь, что увидит Александра, которому так и хотелось набить морду за все то, что он делал с бедной девочкой, но никого не обнаружил, к своему сожалению.       — Я по поводу вашей дочери пришел, Эвелины Одинцовой, — майор быстро ткнул в лицо Натальи своим удостоверением, а затем так же быстро убрал его обратно, отказываясь от переноса этого разговора на другой день. И как можно было так беспечно относиться к собственному ребенку, которого она сама выносила, родила и воспитала? Неужели вообще никаких материнских чувств не осталось? Чтобы не терять время на пустой треп, мужчина начал говорить исключительно по делу, мол, её дочь была выписана под его попечительство. Одинцова уже вся разволновалась, думая, что та нажаловалась этому полицейскому на отца, но облегченно выдохнула, когда Гром сказал, что она нужна для следствия по делу Чумного доктора. Женщина, естественно, начала ворчать себе под нос, думая, что Игорь не услышит, что дочь продалась мусорам, что она всегда знала, что дочь грешница и что наверняка там в больнице подсела на таблетки, как на наркотики. Но в целом Наталья была не слишком огорчена или озлоблена тем фактом, что Эвелину выписали, только сказала, чтобы она сюда не заявлялась, потому что её комнату они сдают какой-то там дальней родственнице, которая переехала в Петербург. Отвращение к этим людям у Игоря выросло еще больше, поэтому он, буквально выплюнув напоследок «До свидания», отправился домой. Осадок остался максимально неприятный, аж помыться захотелось как следует. Эвелина не обрадовалась, когда Гром сообщил ей, что ездил к ней домой, даже не предупредив её об этом — он все же решил не утаивать свою поездку, чтобы не ломать то хрупкое доверие, которое между ними выстроилось. А тем более девушка не обрадовалась, когда узнала, что майор еще и сказал её матери о выписке. Лучше бы Наталья ничего не знала и ни о чем не догадывалась, спала бы спокойнее, а так начнет думать, как бы затолкать дочь обратно в больницу. Но спорить с полицейским было бы неуместно, особенно при условии, что тот по возвращении в квартиру вручил ей целый пакет с лекарствами. Эва отнекивалась, не хотела принимать, потому что лекарства не из дешевых, а вернуть долг она сможет неизвестно когда. Говорила, что от таблеток только одни проблемы со сном, с гормонами, да вообще со всем, а поэтому она и без них обойдется. Только Игорь все равно настоял, аргументируя это тем, что деньги уже потрачены, и попросил пить их хотя бы первое время. Одинцова, конечно же, кивала на все это как болванчик. Что еще ей оставалось делать? Через пару дней Игорь каким-то образом оказался в магазине вместе с Пчелкиной. Она вытащила его под предлогом, что им нужно поговорить наедине, а заодно докупить кое-что еще для Эвелины. Но Юля только вгоняла его в краску своими расспросами, интересуясь, какой у Эвы размер груди.       — Я что, присматривался, по-твоему? — смущенно фыркнул Гром и отвернулся, пока журналистка выбирала подходящий Одинцовой бюстгальтер. В какой-то момент она даже спросила, не хочет ли майор подыскать жилье получше, раз теперь живет с девушкой. Будто бы они с Эвелиной встречаются, ей-богу. И ведь Юлю не переубедишь, у нее в глазах пляшут искры, мол, наконец нашел кого-то, кто сможет согреть в дождливый вечер после их расставания. Но нет, они не встречаются. Эва ведь маленькая. И… зачем вообще об этом думать? Ей нужна опека, забота, таблетки, а не гора проблем в виде полицейского, предпочитающего ночевать не дома, а в участке. Правда, возвращаясь домой еще днем позже, после очередных тщетных попыток накопать что-то на Разумовского и Джонс в ожидании ордера, Игорь позвонил Эвелине, дабы узнать, что нужно купить из продуктов. Будто они живут под одной крышей не несколько дней, а уже половину жизни. Будто слово «дом» заиграло новыми красками — его там теперь кто-то ждал. Будто дверной проем в туалет, отныне криво завешанный пледом, вызывал у него тепло на душе.

***

      — Ты вкусно готовишь. Кажется, это был первый вечер, когда Игорь ужинал дома, вместе с Эвой. И первая ночь, когда ему почему-то не хотелось уезжать спать в участок. Он вернулся домой, промокший под дождем и уставший, как собака, а Одинцова встретила его смущенной улыбкой и сказала, что приготовила ужин. Это было что-то простое, гуляш с пюре, но Гром уже целую вечность не ел домашнюю еду. Последний раз это было у Прокопенко, но к ним он уже тоже давно не наведывался.       — Спасибо, — Одинцова слегка приподняла уголок губ, но на майора не взглянула, уткнувшись в тарелку. — Пришлось учиться. Мама вечно в церкви пропадала, а кроме нее никто не готовил. Мужчина выдавил из себя лишь сухое «Понятно». Разговор как-то не клеился, в воздухе висело неприятное напряжение. Полицейский прокашлялся и поерзал на стуле, собираясь что-то сказать, но в голове было удивительно пусто.       — Как продвигается расследование?       — Нормально, — опять скупой и сухой ответ. Игорь не хотел грузить девочку своими проблемами. Не хотел, чтобы она лишний раз волновалась, что Разумовский может в любой день прийти по ее душу, дабы избавиться от свидетельницы. Зеленоглазая молча кивнула, продолжая ужинать.       — Вы у девушки все время ночуете? Ну, у Юли? — вдруг, после продолжительной тишины, прерываемой лишь шумом дороги с улицы, спрашивает Эвелина, отчего Игорь едва не давится компотом, глоток которого сделал секундой ранее.       — Что? Нет, — он хмурится и отрицательно мотает головой, — мы с Юлей не встречаемся, это раз. А два, кхм… — мужчина неловко чешет затылок и вздыхает, — в участке я ночую. Только давай без вопросов. Эва понимающе покачала головой. Оставшееся время за трапезой они провели молча. Первая закончила ужин Одинцова, помыла за собой посуду и, бросив тихое «Спокойной ночи», ушла спать на расстеленный для нее диван. Гром искоса посмотрел на пачку таблеток на кухонной тумбочке. Забыла? Или даже не притрагивалась к ним? Он тяжело вздохнул, решив, что не будет приставать к девочке. И так многого натерпелась. Полицейский был прав — Эвелина даже не начинала снова принимать таблетки, за что и поплатилась. Будто бы не знала, что бывает, если резко прекратить курс. Будто бы не знала, как в принципе её организм реагирует на отказ от лекарств. Будто бы не знала, что не сможет нормально спать этой ночью. В этот раз еще и, как назло, Игорь дома остался, а не уехал как обычно. Эва долго не могла заснуть, ворочалась на старом, скрипучем диване, пытаясь устроиться удобнее, при этом боясь своим вошканьем разбудить Грома, который спал на матрасе неподалеку от нее. А когда Одинцовой все же удалось уснуть, то ей снились сплошные кошмары, возвращающие её на несколько лет назад, когда жизнь была настоящим адом наяву, когда она боялась возвращаться домой, когда она дергалась даже от легкого прикосновения чужого человека. Черт, тогда её до панической атаки могло довести даже одеяло, которое как-то странно легло и непривычно касалось спины. От этого зеленоглазая проснулась посреди ночи, чувствуя, как сильно колотится сердце и как сбилось дыхание. Она села на край кровати, сморщившись от противного скрипа, и провела тыльной стороной ладони по лбу, вытирая влагу. Девушка, сощурившись от яркого света, исходящего от экрана телефона, посмотрела на время. Почти четыре часа ночи. Вряд ли она еще раз уснет, поэтому Эвелина приняла решение пойти на кухню. Осторожно ступая по холодному полу босыми ногами, Эва прошмыгнула мимо спящего майора, и оказалась-таки на кухне. Снова отсутствие дверей доставляло неудобство, потому что, если бы она включила свет здесь, то он включился бы и во всей квартире. Так что, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне, Одинцова взяла из холодильника взбитые сливки и устроилась прямо в ванной, закинув ноги на бортик. Сидя там, в ванне, посреди ночи, в полнейшей темноте, освещаемой только светом фонарей с улицы (она уже даже выключила фонарик на телефоне, чтобы не тревожить сон хозяина квартиры), Эвелина задумалась, в какой момент жизни свернула не туда, что сейчас оказалась в таком положении. Еще буквально неделю назад она и представить не могла, что будет участвовать в следствии по делу опасного преступника, убийцы-психопата, которого до этого считала безобидным шизиком, а ко всему прочему жить в одной квартире с сотрудником полиции. Не то чтобы она была против, в свое время Эва ловила краш чуть ли не на каждого симпатичного полицейского из сериалов, но… Одно дело видеть их, таких красивых, на экране, а другое дело жить с таким под одной крышей. Одинцовой казалось, что в жизни красивых полицейских не бывает. Вот смотришь на него со спины и вроде бы ничего, а как лицом повернется, так сразу хочется подальше скрыться от него. И все они были то ли чуть полноватыми, то ли наоборот слишком худыми (как их вообще на работу-то взяли?), на них форма даже не смотрелась. А Игорь был… Другим. Даже форму не носил, уже только этим показывая, что сильно отличается от остальных. Первый раз она даже сначала за полицейского-то его не приняла, потому что эта куртка кожаная и кепка больше походили на образ какого-то таксиста. Но при этом ему такой наряд шел. Эдакий стиль «Острых козырьков», только чуть попроще и подешевле. А еще Гром не махал перед всеми своим значком и этим тоже отличался от других. Он не задирал нос, мол, вот я работаю в полиции, поэтому вы должны относиться ко мне с уважением и в ноги кланяться. Он был простым, настолько, что без проблем пустил пожить к себе, покупал еду, даже спрашивал, чего конкретно ей хочется, покупал лекарства и отдал пару своих старых футболок. Да, он подписал бумаги об опеке, но ничего не мешало ему просто оставить ее на улице с пакетом из «Пятерочки», где были ее пожитки из больницы. Вероятно, любой другой на его месте так бы и поступил, но не Игорь. Он будто вылез из какого-то комикса — настолько его поведение было слишком хорошим.       — Чего не спишь? Девушка так задумалась обо всем этом, что даже не сразу заметила проснувшегося майора, который прошел прямо перед ней, потирая шею, которая затекла от неудобной подушки. Гром без спроса забирается к девушке в ванную, свешивая ноги с бортика, тут же виновато отодвигаясь чуть подальше. Благо, такая возможность была. Потому что для Эвелины это оказалось слишком резко и слишком близко. Она дернулась от неожиданности и тоже отодвинулась, скорее машинально, чем специально.       — Прости, я забыл, что… Ты не любишь, когда к тебе подсаживаются. Так чего ты не спишь, м? Кошмары?       — Ничего, Игорь, вы просто напугали меня немного. Я сильно задумалась, — зеленоглазая качает головой, однако тут же смущенно отводит взгляд и извиняется, понимая, что неосознанно назвала его просто по имени. Да и Гром еще и без верха был, светил своим идеальным торсом, заставляя ее краснеть аж до самых кончиков ушей.       — А? Брось, главное, чтобы не «Гарик» меня звала, все нормально, — мужчина тихо смеется, кивая на баллончик со сливками и приоткрывая рот. Эва улыбается, придвигаясь ближе, так, что её холодные ступни соприкасались с ногами Грома, и заполняет его рот лакомством. Майор довольно морщится, когда Одинцова дает ему немного сливок, тут же хмурясь оттого, что она не забывает про кончик носа. Его носа. Полицейский убирает сладость указательным пальцем и, слизывая сливки, поворачивает голову, внимательно наблюдая за тем, как свет от уличных фонарей, просачивающийся через окно на кухне, освещал бледное лицо девочки.       — Но, в общем, да… Да, кошмары. А я вас разбудила? Простите, — зеленоглазая тяжело вздыхает, сползая чуть ниже в ванне, и нервно начинает сдирать с ногтей лак, машинально, ловя себя на этом только через пару мгновений. Ей снова стыдно. Игорь и так ни черта не высыпается с этой работой, ночует где попало (теперь-то она об этом знала), возможно даже из-за нее, а если и спит дома, то на неудобном старом матрасе с жесткой подушкой. Наверное, стоило сказать Грому, что ей лучше вернуться домой к родителям. Двадцать один год жила там и ничего, поживет еще какое-то время, пока не заработает денег на съем квартиры. Может, разве что, попросит принести из участка шокер какой-нибудь или перцовый баллончик, чтобы отбиваться от отца. Хотя однажды он уже оставил ей шрам на шее, потому что она пыталась вырваться, так что неизвестно, что он с ней сделает, если она снова попробует сопротивляться.        — Нет, все нормально. Все равно вставать нужно было скоро. Майор врал, но не хотел, чтобы Лина чувствовала вину за то, что разбудила его. Да и… Какая вина? Она ведь всего лишь перепугалась из-за ночного кошмара, ей нужно кому-то выговориться. И если этот «кто-то» выслушает, наверное, будет даже лучше. Не пялиться же ей в окно, чтобы обо всем забыть, верно?..       — Хочешь… Поговорить об этом? — ненавязчиво интересуется мужчина и внимательно следит за реакцией своей подопечной. Если она все же решит, что пока не готова с ним делиться чем-то таким, то они просто посидят в тишине. А может, он вовсе вернется на свой матрас и позволит ей побыть одной. Раньше этим зеленоглазая делилась со своим психотерапевтом, и ей становилось значительно лучше. Не было тяжелого камня где-то внутри, не было чувства, что этот камень в один момент обрушится на нее очередной панической атакой на ровном месте, даже без триггеров. Эвелина переводит взгляд на Игоря и не знает, как он отнесется к тому, что она расскажет ему о своих кошмарах. Кажется, в этот момент они едва не впервые за все время так долго смотрели друг другу в глаза. Отчего-то сердце забилось чаще и дыхание перехватило.       — Мне приснилось, что мне снова шестнадцать лет, — тихо начала девушка, нервно крутя кольцо на указательном пальце правой руки и все еще опасаясь, что Грому это не нужно, что сейчас он прервет ее на полуслове и попросит не раздувать из мухи слона. Но он лишь внимательно слушал, — тогда отец впервые начал касаться меня не так, как положено отцам. И потом с каждым разом он все увеличивал и увеличивал откровенность своих действий, вел себя все более развязно. Будто бы ему все было позволено. А я все это молча терпела, потому что он угрожал мне. Говорил, что если я буду кричать, то он язык мне вырвет, что я даже потом сказать ничего не смогу. Однажды я попыталась вырваться, и он приставил мне нож к горлу, даже шрам остался. Девушка наклонила голову и убрала волосы в сторону, открывая вид на розовую полоску, чуть расширяющуюся к середине. Майор проследил взглядом за рукой Лины, нахмурившись. Он давно обратил внимание на эту отметину, но не стал спрашивать, побоявшись затронуть болезненную тему. Видимо, не зря боялся.       — Но при этом он никогда не заходил дальше… Ну, знаете… Только лапал. Может, совесть не позволяла, я не знаю, — Эвелина почувствовала, как в горле встает ком, во рту пересыхает, а глаза увлажняются. И она ничего не могла с этим сделать, только сильно сжимала руки в кулаки, надеясь, что физическая боль заглушит душевную. — В моих кошмарах же его ничего не останавливало, ничего не мешало пойти дальше одних только касаний. И во снах мне так больно и страшно и… Я все еще не могу ничего сделать. Даже там я не могу закричать. Я будто тряпичная кукла, не способная пошевелить и пальцем. Это ужасно, — Эва на пару секунд закрывает лицо ладонями, всхлипывая, а затем прерывисто выдыхает, откидываясь спиной на стену и смотря в потолок. — Я не приняла ни одной таблетки за все это время, поэтому кошмары вернулись. Наверное, зря я так, потому что лекарства хотя бы заглушали желание… «очиститься» от всего этого. Потому что до этого я делала это, знаете… Не лучшими способами, — она провела пальцем несколько линий на своем бедре, намекая на способ своего «очищения». Полицейский сначала не понял, что Одинцова имеет в виду, но спустя несколько секунд до него доходит. Селфхарм, точно. В ее анамнезе это было указано, как и несколько попыток суицида. С каждым словом, которое произносила девушка, внутри Игоря, подобно стеклу, что-то трескалось. Ему становилось тошно от осознания, что такой мягкий человек, совсем маленький ребенок, подвергался домогательствам со стороны отца, у которого в принципе не должно было возникать таких мыслей. Кто вообще, в здравом уме, будет домогаться к дочери? К ребенку, которого ты вырастил, которого должен любить и оберегать? Мужчина сжал губы в тонкую полосу, прикусив внутреннюю часть щеки. Хотелось поехать прямо сейчас в эту квартиру, чтобы попросить у Александра Одинцова объяснения, чтобы надеть на этого ублюдка наручники и отправить за решетку за растление малолетних. И ведь Наталья точно знала. Знала, молчала и только упекла дочь в лечебницу. Зачем? Почему? Потому что боялась лишиться такого «прекрасного» мужа? Она даже не замечала, что ее дочь умирает внутри, причиняя себе боль, чтобы заглушить терзания? «Замечательная» семья.       — Почему ты не написала заявление? Или не попросила помощи у друзей? — Гром замолкает, сглотнув ком в горле. Теперь ему стало еще понятнее, что именно сделало ее такой дерганной.       — Я не хотела, чтобы он начал угрожать еще и моим друзьям. Не хотела впутывать их во все это дерьмо, — Эвелина устало трет лоб, прикрыв глаза на пару мгновений. — Они помогали, чем могли: пускали к себе переночевать, забирали гулять с самого утра и до позднего вечера, только бы я дома не сидела. Один мой друг даже пытался достать где-то пневматику, но я отказалась. Дали бы мне еще срок за то, что я превысила самооборону, — она качает головой и краем глаза замечает, как Игорь протягивает к ней руку, словно спрашивая разрешения. Эва не отстраняется, давая тем самым немое согласие, поэтому майор притягивает ее к себе, приобнимая за плечи и утыкаясь носом в темные волосы.       — Послушай… Он больше тебя не тронет. Ты не должна молчать, если тебе больно. Слышишь, Эва? Не должна терпеть, если от этого тебе больно. И прекрати терзать себя. Эта тварь получит по заслугам, обещаю. Она такая сильная. Вызывает восхищение то, что такая маленькая девочка смогла справиться с тем, что случилось, что смогла найти в себе силы рассказать об этом. Одинцова пару секунд размышляет, переваривая слова полицейского, а после и сама обнимает его в ответ, прижимаясь к мужскому боку и утыкаясь щекой в плечо. По спине бегут мурашки от такого давно забытого чувства, как объятия. Она забыла, какого это: чувствовать на коже чужие горячие ладони и не дрожать от страха при этом. Будь на месте Игоря кто-то другой, зеленоглазая ни за что бы не позволила себя обнять, да еще и уткнуться лицом в ее макушку, но ему она доверяла. Доверяла и точно знала, что майор не обидит ее сам и не даст в обиду другому. У него был добрый, пусть и часто хмурый взгляд, от которого становилось тепло на душе, который вселял уверенность в том, что рядом с ним ей нечего бояться, даже несмотря на его работу, предполагающую множество рисков и опасностей. Может, Гром слишком прямо понял слово «опекун», раз так хорошо относился к ней. Заботился, она бы даже сказала. И такая забота ей нравилась. Даже друзья так не заботились о ней, вернее сказать, их забота отличалась от заботы майора. Она была совершенно другая, новая, непонятная.       — Я не могу не молчать, когда больно, потому что привыкла. Боюсь сболтнуть лишнего, думая, что объявится папаша и вырвет мне язык, как и обещал, — Эвелина удобнее устроилась на чужом плече, смотря на то, как тени играют на лице и теле полицейского. — Иногда я думаю о том, что, может и хорошо, что батя еще никак не поплатился за все это. Однажды я не выдержу и покончу с собой, а рядом найдут предсмертную записку, где я буду винить его во всем, что со мной было. Возможно, хоть тогда его совесть замучает, — она горько усмехается. От слов Эвы по спине прошелся холодок. Почему-то мысль о том, что он может в один день вернуться домой и встретить вместо грустных, но живых, зеленых глаз поблекший серый взгляд и бездыханное тело, приводила мужчину в ужас. Он твердо решил для себя, что ни за что этого не допустит. Приложит все усилия, только бы сберечь жизнь этой девочки. Этого хрупкого, маленького оленёнка.       — В отдел тебе к нам нужно было идти сразу, как только он это начал, не слушая ни мать, ни отца, — Игорь выдыхает, смягчаясь. — Но сейчас это все равно не столь важно: ты далеко от него, а значит, он больше не сможет к тебе приблизиться и, уж тем более, прикоснуться. Даю слово, — дальше он замолкает, вслушиваясь в сбившееся после плача дыхание Одинцовой, и неосознанно притягивает ее чуть ближе. — Ты… молодец, что рассказала. Спасибо тебе за это. А мы что… Будем теперь ночами от кошмаров спасаться вместе? Меня, вот, лопаты преследуют, и Разумовский гоняется за мной в гейском халате, — стараясь разрядить обстановку и отвлечь Лину от дурных мыслей, из-за которых ее глаза все еще были красные от накативших слез, начинает Гром, криво улыбаясь.       — Чего? Лопаты и Сережа в гейском халатике? Никогда бы не подумала, что Сережа «по мальчикам». Ну, то есть, я не придерживаюсь предрассудков, но… Он так рассказывал про свою эту докторшу, что я подумала, что он втрескался в нее, — девушка отводит взгляд, не сдерживая смешка, и чуть краснеет.       — А ты думала, что он меня ладошкой бил? Лопатой, да так сильно… И, конечно, он может не «по мальчикам», но гостей он привык раздевать и искать у них стволы, — майор смеется. Казалось, с этих событий прошло уже несколько лет, а на самом деле всего несколько месяцев. Вообще все, связанное с Разумовским, казалось каким-то дурным сном, потому что и сам он, и события, которые он повлек за собой, были до странного нереалистичными. Однако… К несчастью, все это было очень даже по-настоящему. — Может и втрескался в свою докторшу. Вон, даже с собой ее забрал ведь, если верить соседям, да еще и подождал, пока она вещи соберет…       — Че, прям догола раздел? Прям даже трусы снял? И тот самый «ствол» искал? — Одинцова засмеялась, прикрыв ладонью покрасневшее от смущения лицо. Она, конечно, до этого так неоднозначно шутила, но делать это рядом с Громом было немного стыдно. Подумает еще, что она озабоченная какая-нибудь. — О, так он ее с собой забрал? А я-то думала, че она так резко пропала. То постоянно у нас ошивалась, даже в свои выходные, а тут ни слуху, ни духу, — она задумчиво хмыкнула. Да, Сережа был тихим, но, как известно, в тихом омуте черти водятся. Вот и у него водились, раз казался невинным одуванчиком, а по итогу вообще смог сбежать из клиники почти незамеченным. По крайней мере, она точно ничего подозрительного или странного не видела.       — Голый. Полностью. Ну, знаешь, он вообще нашел у меня массу «достоинств», — звучало странно, но Игорь не сдерживает смешок. Полицейский не продолжает, почувствовав, что Эвелина немного отстранилась от него. Оказывается, это было сделано для того, чтобы они вновь могли встретиться взглядами. Эва заправляет за ухо прядь волос, словно давая себе время собраться с мыслями, прежде чем произнести что-то.       — Игорь, я хотела сказать вам… Блин, можно я на «ты»? — после одобрительного кивка и фразы о том, что она могла даже и не спрашивать, Эва облегченно вздыхает и продолжает: — Я хотела сказать спасибо. Еще раз. Если бы не ты, то я сейчас была бы неизвестно где. Может уже вскрылась бы. И… Я хотела бы быть такой сильной, как ты. Я помню все, что рассказал мне Дима, и я восхищена. Столько всего пережить, столько раз оказываться на волоске от смерти и остаться собой, это… Дорогого стоит. И это как раз то, чего не хватает мне. Полицейский хмурится, потом с прищуром бросает «по губам захотела», не всерьез, конечно, но как бы намекая, чтобы Лина прекратила говорить вещи, от которых даже ему становится не по себе. Хотя это в очередной раз показывало, насколько ее состояние разбито и насколько сильно девочка нуждается в поддержке.       — Во-первых: не романтизируй все то, что со мной было. А во-вторых, пожалуйста, не смей больше говорить о том, что ты бы с собой что-то сделала, — оставляя на темной макушке поцелуй, Игорь прикрывает глаза и, глубоко вздохнув, добавляет: — Ты и без всех подвигов сильная. И еще… Ты ведь сейчас буквально помогаешь мне ловить Чумного доктора, так что…        — Прости… Я не романтизирую, просто… Восхищаюсь тобой и твоими поступками. Тем, как ты ни перед чем не остановишься ради справедливости. Знаю, что за этим стоит много всего, что не свойственно героям, вроде тебя, но все же, — Одинцова пожимает плечами и тут же краснеет снова, чувствуя поцелуй на своей макушке. Она замирает на несколько секунд, закрыв глаза и радуясь, что они сидят в полутьме. — Да, помогаю, как же! Рассказала все, что знала, да и то это бесполезным оказалось, — зеленоглазая усмехается и вновь устраивает голову на плече у Грома, устало прикрывая глаза и при этом легко улыбаясь.       — Я не герой. Я просто следую законам, ловлю таких, как Чумной доктор, и делаю все, что в моих силах, лишь бы на улицах было меньше безнаказанных ублюдков.       — Расскажешь какую-нибудь историю про поимку «безнаказанных ублюдков»? Наверное, Дима мне уже большую часть тогда рассказал, но я бы хотела послушать что-то от тебя. Майор соглашается, хотя сначала и ворчит, что никудышный из него рассказчик. Вместо разговора о работе мужчина, перебирая пальцами темные волосы Эвы, начал рассказ о своей учебе в университете, с теплотой вспоминая Сашу, а потом и свою последующую жизнь в начале работы в полиции. Ему всегда казалось, что это неинтересно, но по итогу, когда речь заходила о тех временах, остановить Игоря было сложно. Он все время говорил. Потому, наверное, когда его рассказ дошел до встречи с Пчелкиной, Эвелина уже сопела, прижившись к его боку, ничего не говоря, только иногда что-то бурча себе под нос в полудреме. А может, ночной кошмар сильно ее вымотал. Гром тепло улыбнулся, ощутив в груди приятное чувство, которое он испытывал всего пару раз в жизни, и оставил на девичьей макушке еще один поцелуй, на этот раз чуть более долгий. Кажется, они стали значительно ближе.