Оленёнок

Работа. Работа. Работа. Столько всего навалилось, что они с Дубиным не могли понять — откуда все это и почему этого всего так много, если по факту улик по делу, которым они сейчас занимались, было с гулькин нос. С другой стороны, они смогли выяснить, что случилось в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июня, когда пропал Разумовский, и даже нашли видео с камер, которые в последствие были повреждены. Не так много, но хоть что-то. Однако никаких рейсов в Италию на имя Джульетты Джонс, Сергея Разумовского или еще кого-то из списка подозреваемых, увы, не было. Но если Сергей говорил, пусть даже и вскользь, что он летит в Италию… Значит, им стоит начать оформлять документы для перелета, в надежде, что хоть это что-то прояснит и чем-то поможет. Неудивительно, что все это время он проводил в участке, а с Линой оставалась Юля, которая то и дело таскала девушку за покупками, и, когда они возвращались, Гром постоянно замечал, что щеки его подопечной горят от расспросов журналистки. Ну кто ее вообще просит так много говорить о неприличных вещах?.. Хотя хитрый взгляд Пчелкиной на его вопросы, мол, что они обсуждали, намекал, что она еще несколько раз готова выбраться за покупками ради такого разговора. Ужасно. Эвелине от этих разговоров становилось еще ужаснее, потому как после них смотреть в глаза майора было намного сложнее. Она и так стала ловить себя на мысли, что после ночи, проведенной в ванной в объятиях Игоря, стала чаще обычного думать о нем, чаще засматриваться… Она даже снова взялась за рисование, бесстыдно фотографируя Грома исподтишка, а после используя полученные кадры в качестве референсов для своих скетчей. В ее блокноте с каждым днем появлялось все больше набросков с портретами майора в анфас, в профиль, в три четверти. Он был улыбающимся, задумчивым и хмурым на ее рисунках, иногда печальным. Порой карандаш штрихам вырисовывал ему настолько нежный и теплый взгляд, что Одинцова удивлялась и смущалась одновременно. Были у нее и некоторые другие наброски, от которых уши горели огнем и которые ни в коем случае нельзя было показывать Игорю. Это было так… Для удовлетворения девичьей души, не познавшей прелесть отношений. И каждый раз, когда Игорь звал Эву прогуляться на свежем воздухе, она понимала, что все больше привязывается к нему. Возможно, Гром просто боялся, что она сделает с собой что-то, если периодически не отвлекать ее от плохих мыслей шавермой и крышей, на которой они ужинали. Одинцова прекрасно осознавала, что майор относится к ней, как к ребенку, которого нужно опекать, поэтому не спешила признаваться ему в чем-либо. Она просто наслаждалась его обществом, если такой шанс выпадал, и радовалась, что находится сейчас здесь, с ним, а не в чертовой психушке. И все было бы хорошо, если бы не внезапно объявившиеся демоны прошлого — мать Эвелины. Она неожиданно позвонила ей поздним вечером, и сначала девушка вообще не хотела брать трубку. Потому первый ее вызов Одинцова сбросила, но когда та начала звонить снова и снова, то зеленоглазая все же решилась ответить. Оказывается, Наталье приспичило, чтобы дочь в ближайшее время приехала в Гатчину, дабы забрать свои вещи из квартиры, иначе она их выбросит или сожжет — еще не решила. Эва была так шокирована, что даже не смогла ничего толком сказать в ответ. Она просто молча выслушала все, что выплюнула ей в динамик мать, а потом отключилась. Ей понадобилось секунд десять, чтобы прийти в себя после этого разговора, а потом девушка заплакала. Одинцовой возвращение в «родной дом» снилось в кошмарах, поэтому то, что теперь ей придется приехать туда вновь, но уже наяву, сильно выбило ее из колеи. Шрам на шее будто заныл, напоминая, чем все закончилось в один из последних разов, когда она там была. Игорю говорить о звонке матери не хотелось. Однако, если она не заберет свои вещи сейчас, то это все же придется сделать потом, а желание растягивать эту страшную муку не было от слова «совсем». Нужно было закончить с этим так же быстро и резко, как оторвать пластырь. Гром на просьбу съездить к родителям лишь сказал, что раз надо приехать, значит, они приедут. Только Эвелине не понравилось, какие нотки проскользнули в голосе мужчины в этот момент, но уточнять она не стала. В любом случае, майор будет рядом с ней, так что все точно будет в порядке.       — Выспалась? Она всегда спала по дороге. Уже столько времени прошло с их первой поездки, а Игорь никак к этому не привыкнет и постоянно старается говорить с девушкой, когда ведет автомобиль. А она молчит. И всякий раз, вспоминая о том, что девочка предпочитает сопеть на пассажирском кресле, становится даже как-то стыдно. Все-таки, не все привыкли к болтливым путешествиям, как Дима, например. Того вот наоборот, кажется, хрен заткнешь. Разве что купишь ему что-то пожевать, но у Дубина даже тогда рот не закрывается. И, даже несмотря на это, Игорь любил эти поездки. Как и поездки в тишине, с подопечной. Эвелина сонно трет глаза и с надеждой смотрит в окно, желая увидеть там не пригород, где выросла и прожила всю жизнь, а породнившиеся улицы рядом с домом Игоря. На ее лице отражается грусть и разочарование всей вселенной, что у Грома колит в сердце. В голове промелькнула мысль о том, что зря он привез ее сюда. Спровоцирует еще триггер, что потом делать будет с ее панической атакой? Он мог бы и сам приехать и забрать ее вещи, но он ведь без понятия, что могло бы ей понадобится.       — Блин, Игорь, может… Ну их, вещи эти? Пускай сжигает. Мне хватит и того, что есть сейчас, а как на ноги встану, так новое куплю, — Эва прячет замерзшие ладони в карманы куртки и неуверенно смотрит на майора из-под капюшона, когда единственное, что им оставалось сделать — выйти из машины и подняться на шестой этаж. — Поехали домой, а?       — А больше ничего не хочешь? Пойдем, — выйдя из машины и хлопнув дверью, Гром отправляет ключи в карман. Он будет рядом с ней, ничего плохого не случится. Надолго они там не задержатся. Эвелина шла в квартиру, как на каторгу. Было ощущение, что к обеим ногам прицепили по тяжеленной гире, потому что каждый шаг давался ей с огромным трудом. Она просто физически не могла вернуться туда, где она переживала наяву все свои ночные кошмары. В горле стоял ком, который никак не получалось сглотнуть, и от этого было невозможно дышать. Легкие будто тоже сковало огромными цепями, не давая сделать ей нормальный вдох. В голове раз за разом проносились все те ужасные события, и она боялась, что паническая атака настигнет ее прямо на пути к квартире. Сегодня еще и выходной был, значит, с большой вероятностью, отец дома, а с еще большей вероятностью он снова бухает. Он стал пить после того, как его вытурили из вооруженных сил и лишили всех офицерских званий, и тогда же начались приставания с его стороны, будто из-за увольнения у него шарики за ролики заехали. Единственное, что придавало сил и уверенности — Игорь, идущий чуть впереди нее. Даже если отец дома, то вряд ли он станет делать что-то в присутствии майора полиции. А если и станет, то Гром ведь защитит ее, правда? Эта мысль успокаивала. Правда, когда они поднимались на лифте на шестой этаж, Одинцова все же не выдержала и, нервно выдохнув, осторожно взяла Игоря за рукав кожаной куртки — взять за руку не решилась. Она этого не заметила, так как была погружена в свои переживания, но Гром в этот момент удивленно втянул носом воздух. Ему хотелось в ту же секунду прижать девушку к себе и скрыть от всех бед, но побоялся потревожить и без того нестабильное в данный момент психическое состояние своей подопечной. Сам того не подозревая, майор начал нервничать. Но не из-за того, что ему предстояла встреча с родителями Эвы, а из-за того, как эта поездка может повлиять на Одинцову. Она только-только начала выглядеть здоровее, есть лучше и улыбаться чаще. Оказавшись перед дверью с номером ее квартиры, Эвелина прикрыла на секунду глаза, собираясь попросить Игоря немного подождать, прежде чем звонить, но тот опередил ее и с силой постучался. Сначала никаких звуков не было, и никто, кажется, даже не собирался им открывать. Одинцова на мгновение обрадовалась, что, может быть, дома никого нет, и когда она уже хотела развернуться, из квартиры послышались тяжелые шаркающие шаги, а после дверь перед ними распахнулась. На пороге показался Александр. Ее словно холодной водой окатило, когда она снова увидела лицо своего отца, поймала его оценивающий взгляд на себе и почувствовала запах перегара. Эва тихо выругалась и зашла немного за спину Грома, ощущая себя так намного безопаснее, чем под прямым обозрением отца.       — Здрасте, — Александр приваливается плечом к дверному косяку и свободной рукой пытается заправить выбившуюся из домашних штанов белую майку, на которой были пятна чего-то жирного и алкогольного.       — Забор покрасьте, — с нескрываемым пренебрежением бросает в ответ Игорь и морщит нос. Даже если бы от него не разило водкой, он бы все равно понял, что мужчина явно находится в нетрезвом состоянии. Его дыхание было тяжелым, а взгляд помутненным. Скорее всего, он даже не сразу понял, кто они и зачем пришли. — Майор полиции, Игорь Гром. Мы за вещами Эвелины, по просьбе Натальи. Гром не дожидается приглашения пройти в квартиру и заходит самостоятельно, нарочито толкнув мужчину плечом. Эва проскочила следом за ним и сразу же убежала в свою комнату, дабы не задерживаться здесь дольше, чем нужно. Майор не стал лишний раз смущать Одинцову своим присутствием, а потому остался в гостиной. Заодно проследит за отцом. Полицейский обвел взглядом все помещение и с отвращением и отчаянием вздохнул. Да, его квартира тоже не была до блеска вычищена, но в ней хотя бы не валялись пустые бутылки из-под алкоголя, и не было горы невымытой посуды, вокруг которой уже начали летать мошки. Однако хозяев, видимо, все устраивало, потому что Александр опрокинул в себя очередную стопку водки, сидя на заваленном мусором и одеждой диване.       — Пятьдесят грамм не хотите, товарищ майор? — мужчина неприятно улыбнулся и хрипло засмеялся, почесывая грудь через грязную майку. Игорь покосился на него, чувствуя, как чаша терпения постепенно заполняется, но пока что все еще держа себя в руках.       — Нет, я не пью на работе, — отчеканил Гром и прошел вглубь гостиной, быстро взглянув на дверь в комнату Эвы. Ему самому с каждой секундой становилось все более неприятно находиться в этом гадюшнике, так что он надеялся, что девушка вскоре закончит со сбором вещей. — Скажите мне лучше, Александр, вот что: вам жены не хватает? Кстати, где она? — майор задержался у небольшого комода у стены, на котором хранилось множество свечей, явно не раз использовавшихся, и иконы. Странные, отдаленно напоминающие православные, однако все же очевидно не относящиеся к привычной всем вере. Он дернул бровью и хмыкнул, подумав, что мать Эвы была не религиозной фанатичкой, а, по всей видимости, сектанткой. В горле застрял комок горечи от осознания, что его подопечная росла в подобных условиях, но все же смогла сохранить в себе свет и человечность, в отличие от ее родителей, которые погрязли в этом мусоре.       — Так это… Праздник же у них какой-то… Ну, в церкви их, — неуверенно пробормотал Александр, явно специально проигнорировав первый вопрос Игоря. Ладно, он не будет переспрашивать, чтобы все не вылилось в конфликт, итогом которого будет драка. Во всяком случае, у Грома точно руки чесались набить морду этому ублюдку, у которого размылись всякие границы дозволенного.       — Понятно. Вы поэтому пьете — отмечаете? Чествуете боженьку своего? — майор оглянулся через плечо на бутылки, на пустые стопки и на самого отца, что терся теперь у окна, будто ожидая кого-то. Однако и этот вопрос остался без ответа, поэтому Игорь перевел взгляд на фотографии, висящие на стене в рамках, покрытых толстым слоем пыли. Вот Александр в военной форме с еще ясным взглядом и здоровым румянцем на щеках держит под руку Наталью в свадебном платье. Они выглядели очень счастливо. Что случилось потом, после рождения дочери, раз у них обоих словно сорвало крышу? Гром в очередной раз задумчиво вздыхает и задерживается взглядом на следующем снимке, от которого все внутри болезненно цепенеет и сжимается. Эвелина. Его маленькая Эвелина широко улыбалась на этом фото. Майор встряхнул головой, одергивая себя от этой мысли. Нет, она не была «его», Одинцова не была его собственностью, он не имел права даже думать так о ней. Тем не менее, на фотографии девушка выглядела иначе, чем сейчас. У нее были слегка пухлые щеки, усеянные веснушками, покрашенные в розовый кончики волос и радостный, еще не потускневший от всего пережитого взгляд светло-зеленых глаз. У нее не было шрама на шее. На снимке Эвелина была обычным ребенком, обычной девушкой, окончившей… Девятый класс, если судить по ленте выпускника. Игорь осторожно снял со стены рамку и стер пыль со стекла, поджимая губы в грустном осознании, что такой Эвы больше нет и не будет. Ее никчемные родители высосали из нее все, что делало ее счастливой. В их семье творился беспросветный ужас, но никто из соседей этого не замечал. Или не хотел замечать, судя по всему, раз Одинцовой пришлось терпеть подобное отношение к себе до двадцати одного года. Гром почти не думает, действует, вдруг опираясь на порыв быстро бьющегося сердца, а не на ум, и открывает заднюю крышку рамки, чтобы достать оттуда фотографию юной Эвелины. Он вновь с трепетом провел большим пальцем по изображению, чувствуя как на губах возникает грустная улыбка. Может, он подарит ей этот снимок, когда необходимости жить вместе больше не будет. От мыслей, что однажды им придется расстаться, в груди больно заныло. Полицейский вполне ясно осознавал, что остаться навсегда Эва не сможет, у нее еще вся жизнь впереди, работа, любовь, светлое будущее, которое никак не пересекается с угрюмым майором, но почему-то отпускать подопечную от себя не хотелось от слова «совсем». За то время, что они провели вместе, Игорь успел привязаться к девчонке, пусть и признать это было тяжело. После расставания с Юлей Гром думал, что отношения ему не нужны, что ему хватает всех немногочисленных друзей, однако с появлением Одинцовой в его жизни изменилось многое. В том числе и его взгляд на свой «личный фронт». Майор убирает фотографию во внутренний карман куртки и вдруг понимает, что в гостиной стало слишком тихо. Он резко оглядывается и с ужасом осознает, что Александра рядом с ним нет, а значит он в комнате Эвелины. Мужчина буквально в два шага пересекает помещение и с грохотом отворяет дверь, ведущую в спальню, где Эва пыталась отстраниться от «отца», который очень настойчиво прижимал ее к себе, предлагая «помощь» в сборе вещей. Его не останавливали ни жалостливые мольбы дочери прекратить, ни слезы в ее глазах. Даже на внезапно ворвавшегося в комнату Игоря он лишь обернулся, не отпуская Одинцову от себя. Гром рычит, мысленно чертыхаясь и коря себя за невнимательность, и подлетает к Александру, за грудки оттащив его от девушки и с силой ударив по лицу. Он даже не понял, куда попал — в нос или челюсть. Однако, судя по тому, что мужчина отшатнулся, прикрыв рукой рот, а затем сплюнул на пол зуб с кровью, майор попал в челюсть.       — Ты че, сукин сын, попутал?! Думаешь, раз трахаешь мою девку, значит, все дозволено?! — гремит отец и надвигается на полицейского, сжимая руки в кулаки. Эвелина наблюдала за всем этим, как в замедленной съемке. Ей тяжело было дышать, сердце билось, как бешеное, глаза застилали слезы, а конечности совершенно не слушались ее. Она не могла сдвинуться с места, не могла выдавить из себя ни единого звука. Она даже ничего не слышала, кроме оглушительного звона в ушах, от которого в висках начало пульсировать. Эва никогда до этого не видела драк вживую, не видела разъяренных лиц, не видела крови на чужом лице и разбитых костяшках, не слышала хруста костей. Все это казалось каким-то бредом. Одинцова приходит в себя лишь в тот момент, когда тяжелая туша отца с с шумом падает на пол, но Гром продолжает и продолжает бить его по лицу, хотя было очевидно, что Александр и без того потерял сознание. Во взгляде Игоря была злость, граничащая с животной, и он наносил удары дальше, словно не осознавая и не контролируя свои действия. Каждый удар будто пробивал толстый пласт льда, которым Игорь окружал собственное самообладание, при котором был уверен, что никогда никого так сильно не изобьет. Возможно, если бы Александр не начал отвечать на удары, это кончилось сразу. Возможно, если бы он хотя бы попытался поговорить с дочерью, а не распускал руки, полицейский не стал бы предпринимать попытки его успокоить. Но сейчас, крепко сжимая рукой майку пропитого Одинцова, снова и снова нанося ему удары, чувствуя, как пальцы липнут от крови, а в воздухе все четче ощущается металлический запах, что щекочет ноздри, Гром был готов отправить мужчину к праотцам, лишь бы тот больше не прикасался к Эве. Из состояния полной потери контроля его выводит голос девушки. Она с силой оттягивает его от своего отца, заставляя полицейского разжать пальцы, делая шаг назад. Он перегнул палку. Но ни капли сострадания или сожаления, почему-то, не испытывал. Потому что невозможно испытать это к тому, кто не заслужил ничего подобного.       — Господи, Игорь! Ты же убьешь его! — Эвелина смотрела на него со стоящими слезами в глазах, но волнение все же было обращено на его побитое лицо: рассеченная бровь, разбитые нос и губа, темнеющие на скуле и подбородке синяки.       — Все, нормально, Эва. Он живой, — набирая на мобильном 103, прикладывая старую неубиваемую нокиа к уху, майор просит скорую приехать по адресу квартиры Одинцовых. Конечно, спустя пару часов этот олух очухается и расскажет, кто его побил, вот тогда в участке Игорьку пропишут очередной выговор. Прокопенко скажет, что так нельзя, услышит о причине и только потом отпустит. Все, как всегда.       — Поехали домой, прошу тебя, — умоляюще попросила Эва, а после кивка Игоря схватила с кровати забитый под завязку вещами рюкзак и, набросив его на плечи, потянула Грома к выходу, даже не заметив, как взяла его за руку. Всю дорогу до дома Одинцова не спала, но делала вид, чтобы не говорить с мужчиной. Она просто не знала, что ему сказать. С одной стороны, он заступился за нее, защитил, как и обещал, а с другой… Перед глазами стояла картина, как он безжалостно избивает и без того бессознательное и уже достаточно искалеченное тело, а во взгляде плещется ярость и ненависть. Если бы она его остановила, то Игорь действительно смог бы его убить? Она запуталась. Не знала, как на это реагировать. Ей просто надо было немного побыть наедине со своими мыслями, чтобы не отъехать кукухой окончательно. Гром тоже не стал доставать девочку разговорами, потому что она и без того многое пережила для одного дня. Лицо жгло в местах, где по коже расползались гематомы, но он только морщился, стараясь не смотреть на Лину. Хотя это было бы проблематично, потому что один из его глаз, кажется, покраснел из-за лопнувшего сосуда и почти половина картинки плыла. Оставалось только надеяться, что к концу недели, когда им нужно будет вылетать, от этого всего не останется и следа. Но больше жгло ладонь, за которую Одинцова его взяла, когда потащила к выходу из квартиры. Майор раз за разом прокручивал в голове воспоминания о том, какая маленькая и холодная была ее рука, но при этом как крепко она сжимала его пальцы. Это был второй раз, когда они прикоснулись друг к другу вот так, кожа к коже. Сердце в груди из-за этого трепыхалось, как птичка в клетке, словно он был зеленым юнцом, который впервые взял девочку за руку. Глупо это все. По приезде домой Эвелина, кажется, немного успокоилась после пережитого. Она кинула короткое «раздевайся» Игорю, а сама ушла на кухню.       — Раздеваться? — Гром тихо смеется, вяло снимая куртку, и не упускает возможности пошутить. — Вот так вот сразу? — а затем сразу мысленно дает себе по лицу. Какой же он идиот. Одинцова буквально час назад снова пережила домогательства со стороны отца, а теперь он шутит про секс. Молодец, Игорь, продолжай в том же духе, и Эва никогда не сможет оправиться от своей травмы. Хотя, видимо, Одинцова была настолько озабочена его повреждениями, что не обратила на шутку никакого внимания. Либо не придала значения в силу своей… неизвращенности. Она вернулась из кухни с аптечкой и замороженным куском мяса, оставшимся после какого-то их ужина. Кивком головы девушка попросила майора сесть на диван, и тот покорно послушался, принимая из девичьих рук заморозку, чтобы приложить к ушибленной брови.       — Зачем полез? — Лина с прищуром посмотрела на Грома, после пытаясь найти в аптечке хоть какие-нибудь обрывки ваты и перекись водорода, срок годности которой, вероятно, давно истек.       — «Зачем полез»? — Игорь вопросительно дергает здоровой бровью, следя за тем, как длинные проворные пальцы подопечной копаются в медикаментах. Гром горько усмехается. — А мне нужно было смотреть на то, как он тебя лапает? Или как ты со слезами на глазах умоляешь его перестать? Спасибо, но я не из тех ссыкунов, что только слова на ветер бросают. Я же сказал — он… ай, — шикая, полицейский морщится, когда Эвелина обрабатывает кожу на переносице. Она тут же тихо извиняется и дует на поврежденную область, отчего на губах Игоря сама собой возникает теплая улыбка, которая, однако, вновь быстро сменяется на серьезное выражение лица. — Так вот: я сказал, что он больше тебя не тронет — значит не тронет. Ты заслужила, чтобы кто-то за тебя вступился. Но… Мне жаль, что ты увидела меня… Таким. А Эва в это время винила себя. Майор же теперь проблем не оберется из-за нее, а она могла бы и потерпеть эти несчастные пару минут, пока собирала вещи. Ей ведь не привыкать терпеть и молчать, глотая слезы. Правда было неясно, не покончила ли бы она с собой после этого, наглотавшись таблеток прямо в той ванне на кухне. Из-за нее Грома могли отстранить, уволить, да что угодно, что ему уж точно не понравится. За это время девушка успела понять, насколько для него важна работа в полиции. А еще из-за нее у него лицо опять все побитое. Кажется, прошлые ссадины еще даже не успели до конца зажить, а он уже получил новые. Эвелине было стыдно за то, что она повела себя как слабачка: просто стояла, плакала и смотрела, как они дерутся, вместо того, чтобы разнять. Одинцова сейчас как никогда явно ощущала, что до конца жизни в долгу перед Игорем, потому что он за две недели сделал для нее столько, сколько никто за всю жизнь не делал. Он не обязан был так печься о ее здоровье, сохранности, его не должны были волновать ее проблемы, не должно было волновать, что она будет есть и где жить. Но при этом мужчина соглашается решать любые ее трудности. Выписать из больницы? Не вопрос. Съездить к матери? Без проблем. Отмудохать батю? Вообще херня. И это было так… Великодушно с его стороны. Да, он чуть не слетел с катушек, почти превращая лицо отца в мясо, но он этого заслужил. Это было великодушно, потому что никто еще не решался действовать так радикально, подобравшись к самому корню проблемы.       — Мог бы… Не знаю, просто оттащить его от меня, но не обязательно же было лезть сразу в драку, — Эвелина вздыхает, качая головой, и осторожно придерживает Игоря за щеку, щетина на которой колола пальцы, чтобы продолжить обрабатывать его увечья. Она аккуратно промакивала все кровоточащие места ватным диском, пропитанным в перекиси, и не сильно дула, если видела, как Гром морщится от щиплющей боли. В конце она приклеивает на разбитую переносицу симпатичный пластырь с милыми мордочками котиков, который достала из своего рюкзака. Она почти невесомо проводит по нему слегка подрагивающим пальцем, якобы желая прилепить получше, но на самом же деле ей просто хотелось касаться Игоря, пока их лица были в такой непривычной и непозволительной для нее близости друг от друга. — Знаю, что одного простого «спасибо» будет недостаточно, потому что ты спасаешь меня уже в который раз. Ты мой герой, Игорь, хотя сам себя им не считаешь. И… Я ума не приложу, как могу отблагодарить тебя. Ладно, Игорь признает — это было грубо. Грубо и опрометчиво. Он мог только сильнее разозлить выпившего Одинцова, это повлекло бы за собой невесть что. Может, он даже должен был вернуться и убедиться, что все хорошо, что тот жив и здоров, но… нет. Он не перегнул. Он всего лишь хотел, чтобы Эвелина успокоилась и не чувствовала подкатывающие к горлу слезы. Желания видеть, что она снова плачет из-за животного, который даже отцом-то ее называться не имел права, не было. Он хотел, чтобы Одинцова почувствовала себя в безопасности. И если ради этого придется снова смотреть в глаза Прокопенко, пока тот вскидывает горсть бумаг, психуя на «безответственность» Грома, тогда… ладно. Даже если при этом ему снова начнут угрожать увольнением, то в конечном итоге ничего не произойдет. Скорее, Федор Иванович услышит, что причиной тому стало поведение отца Эвы, поймет, что тот не заслуживает никакой защиты, и они упекут его за решетку. Или хотя бы заставят перестать домогаться дочери. От осознания, что до этого никто не мог поставить этого алкоголика на место, что он так бы и продолжил лапать Лину, не давая ей и пикнуть, начинало тошнить. Или это от головокружения, потому что майора действительно неплохо так, для человека в алкогольном опьянении, приложили по височной части, от которой теперь расходилась пульсирующая боль. В любом случае, от воспоминаний передергивало. От одной мысли, что пришлось вынести девушке, такой хрупкой, разбитой и совсем юной, передергивало. Его, взрослого мужчину. А Эвелина держалась, потому что надеялась на то, что каждый последующий день будет лучше. Только теперь не нужно было надеяться, потому что так и будет. Пока она под опекой майора Грома. Боже, звучит так, словно они персонажи дешевого русского сериала. Игорь хотел было что-то ответить, но промолчал, внимательно смотря на красивое лицо Одинцовой, на нахмуренные в сосредоточенности брови, на плотно сжатые губы. Гром прикусывает внутреннюю сторону щеки, виновато опуская взгляд, и, останавливая ладонь Эвы, когда та тянется к еще одному пластырю, накрывает ее пальцы своими.       — Что, пластыри не понравились? — смущенным, чуть дрогнувшим голосом спрашивает Эва, искоса взглянув на соприкосновение их рук. В который раз она чувствует горячую кожу Грома своей, но не испытывает и намека на паническую атаку. От этого в районе солнечного сплетения с трепетом заныло.       — Я просто не хотел, чтобы ты снова испытывала то, что было. Ты не заслуживаешь такого отношения. И мне будет достаточно того, что ты использовала эти пластыри и сказала «спасибо». Все нормально. Или не очень нормально. Гром будто впервые, за столько дней их знакомства, посмотрел на Эву совершенно другими глазами, пока она обрабатывала его ссадины. И сейчас, все еще держа ладонь поверх ее пальцев, взвешивал все за и против. Это некрасиво, она ведь совсем юная, ей не нужны отношения, да и она травмирована, и… он ведь не собирается получить благодарность через поцелуй? Глупости, это просто секундный порыв. Майор даже на мгновение решает отбросить эту мысль куда подальше, но вновь встречается со взглядом зеленых, будто хвойный лес, глаз, которые были похожи на глаза мультяшного олененка Бэмби. Со времени, что она провела в больнице, прошло достаточно времени, и теперь Одинцова не выглядела так уж грустно, да и бледность почти исчезла, несмотря на то, что сейчас она скорее краснела, чем бледнела. Его взгляд ее смущает?.. Игорь хмурится, заставив брови свестись к переносице, проложив между собой заметную морщину. Он всегда действовал в порывах. За это его многие считали некомпетентным, но зато Игорь всегда добивался результатов. Настолько, насколько этого требовала ситуация. Он никогда не отказывался от своих идеалов, всегда действовал так, как стоило, а не ждал, когда дадут зеленый свет. Поэтому и был одним из лучших сотрудников полиции. Но сейчас он будто робел, как последний школьник с девушкой, которая ему нравится. Потому что Эвелина действительно ему нравилась. О любви сложно сказать наверняка, но она точно ему нравилась. И это чувство, будто напоминая о себе пульсирующей болью в висках, заставляло его вновь идти на поводу у эмоций. Гром откладывает заморозку на диван, аккуратно заправляя темную прядь волос за ухо подопечной, проводя кончиками пальцев по ее щеке, оставляя ладонь лежать так, слегка подавшись вперед и потянув Эву на себя. Он выжидает несколько секунд, чтобы она могла отстраниться, если не захочет того же, что и он. Но, к его удивлению и счастью, девушка не отодвигается от него: губы полицейского накрывают губы Лины, Игорь чувствует, что она отвечает, так неумело и смущенно, и внутренне ликует, что не напугал ее своим напором. Но когда этот легкий поцелуй заканчивается, майор перемещает вторую ладонь, наконец, на талию девушки. Эва уже думает, что сделала что-то не так или была до крайней степени отвратительна во время поцелуя, когда Игорь немного отстраняется от нее. В голове сразу появились заготовки тысячи оправданий, но Гром снова притягивает ее к себе, на этот раз уже смелее и более напористо, из-за чего Лина непривычно шумно выдыхает сквозь поцелуй, кладя руки на плечи полицейского, горячие даже сквозь ткань футболку, и неуклюже, боком, присаживается на его колени, дабы обоим было удобнее. Девушка все еще боится накосячить и облажаться, потому что имела за плечами ровно нулевой опыт, но все равно старается отвечать на поцелуй так, как умеет, повторяя за всеми действиями майора. Из груди Игоря вырывается гортанный вздох, переходящий под конец в стон, когда Эва устраивается на его коленях, не прерывая их близость. Зато телефон прерывает. Кто-то звонит. Сначала один раз, но Игорь упорно прижимает Лину к себе, не хочет отрываться от ее мягких губ и заканчивать этот момент. А потом телефон трещит во второй раз. Гром с досадой отстраняется от Эвелины, после чего она резво слезает с его колен и отходит к своему рюкзаку, стоящему на небольшом кофейном столике. Майору ничего не остается, кроме как ответить, к тому же надпись «Прокопенко» на небольшом экране нокии красноречиво говорила о том, что лучше бы ему снять трубку.       — Слушаю, — все еще чувствуя привкус девичьего поцелуя, полицейский прикрывает глаза и криво улыбается из-за синяков. Федор Иванович, на удивление, всего лишь попросил завтра по приезде в участок сразу зайти к нему в кабинет и даже не наорал на него прямо сейчас. Но и было дураку понятно, что ему уже доложили, что Игорек Гром опять натворил делов, как обычно, так что крики его ждут немного позже. Интересно, в этот раз будут угрозы увольнения? Он даже тихо цокает. — Да, я понял. До свидания. Ужасно. Это было ужасно неправильно. Как Эвелине воспринимать поцелуй? Как проявление чувств или минутное влечение? Может, он хотел, чтобы она таким способом отблагодарила его за все? Не только поцелуем, конечно… Наверное, тогда стоило сразу сказать, что у нее еще никого не было?.. Из мыслей ее вырывает голос Грома, но с первого раза она даже не может понять, что он ей сказал.       — Что? — переспрашивает Лина, лишь немного поворачивая голову в сторону мужчины, но не решаясь посмотреть в его глаза, ощущая, как горят щеки.       — Говорю, мне еще никто так раны не лечил, — Игорь старается разрядить обстановку очередной неловкой шуткой. Но ему ведь правда никто до этого так не оказывал «первую помощь», даже Юля. И руки у Эвы были необычайно нежными, мягкими. От нее веяло теплом, что раньше было чуждо майору. Но, видимо, эта фраза только еще больше смутила девушку, так как она вновь повернулась к нему спиной. Пять с плюсом, Гром, в очередной раз повел себя как последний идиот.        — Да, я тоже… Никого еще так… Не лечила, — бормочет Одинцова себе под нос через пару секунд, уже даже не делая вид, что копается в рюкзаке, а просто пялясь в одну точку и нервно сдирая с ногтей только недавно нанесенный темный лак. — Кто звонил? Вопрос про звонок вынуждает Игоря сжать губы в тонкую полоску, прежде чем ответить. Не хотелось впутывать девушку в свои проблемы, но, кажется, в этот раз она была напрямую с ними связана. Скорее всего, Федор Иванович захочет поговорить и с ней тоже.       — Прокопенко. Сказал, чтобы я завтра зашел к нему в кабинет на разговор.