Оленёнок

Утро следующего дня выдалось холодным и пасмурным. Сентябрь уже близился к своей половине, а потому погода с каждым днем становилась все хуже и хуже. Солнце выглядывало из-за облаков реже, зато дождь шел почти непрерывно. И от этого лицо Эвелины тоже с самого утра было непривычно хмурым, как туча. Ей всегда было сложно просыпаться рано, а уж тем более когда за окном стояла такая мерзкая погода. Игорь даже хотел попросить ее остаться дома, на случай, если она все-таки решит, что не готова видеться с отцом, который мог быть сегодня в участке. Но Одинцова с удивительной уверенностью выразила свое желание поехать в участок вместе с майором. Только обмотала шею не своим, а его шарфом. Гром не понял и не стал спрашивать, сделала она это случайно или намеренно, но он был и не против. Если захочет, может даже кепку примерить. Он вообще многое был готов ей позволить, чего не позволял другим. В целом дорога до полицейского участка была спокойной. Они практически не говорили, если не считать общих фраз и, кажется, не собирались вспоминать вчерашний поцелуй. Потому что было немного стыдно? Потому что Игорь не должен был быть таким поспешным в своих действиях? Или почему? В любом случае, думать об этом тогда, когда ему собирались в очередной раз говорить о некомпетентности, не стоило. Еще снова будет на эмоциях и сделает что-то, о чем будет жалеть. Эва же все время либо молчала, либо недовольно бурчала что-то себе под нос, сонно потирая глаза. Она даже успела немного подремать, пока они ехали, хотя путь от дома майора до его места работы не занимал много времени. Участок встретил их гробовым молчанием. И отсутствием Дубина за столом. Гром бросил на место напарника косой взгляд, мысленно прикидывая, может ли быть Дима сейчас где-то еще, кроме кабинета их судебного эксперта, с которой они в последнее время частенько пили кофе по утрам. Ладно, он парень молодой, ему можно немного пофлиртовать с их коллегой. Главное, чтобы не слишком увлекся и не начал забывать про работу. Игнорируя взгляды других сотрудников, майор проводил Лину к своему рабочему столу и попросил никуда не уходить отсюда, пока он не вернется. За спиной послышались шепотки и тихое хихиканье. Мужчина обернулся, и все разом затихли, возвращаясь к своим обязанностям. Наверное, он действительно смотрелся очень странно и забавно, бегая с молодой девушкой, как курица-наседка, да еще и с этими пластырями с котятами. Только вот Прокопенко, скорее всего, будет не до смеха. Одинцова впервые была в полицейском участке, тем более в таком большом, так что, когда Игорь ушел в кабинет начальства, она стала чуть ли не с открытым ртом осматривать высокие потолки, необычный для такого места интерьер и снующих туда-сюда людей в одинаковой форме. Но на место удивлению быстро пришла тревога. Мысли о том, что здесь сейчас может быть ее отец, приводили в ужас. Необходимо было отвлечься на что-то, придумать какое-то занятие, дабы не спровоцировать паническую атаку, но за нее это сделали другие полицейские. Стоило только двери в кабинет Фёдора Ивановича закрыться за Громом, как все сразу начали делать ставки на его увольнение. Игорь рассказывал, что это у них уже едва ли не традиция. И то, что это повторилось вновь, а Эвелина стала свидетелем, вызвало на губах легкую улыбку. Она не знала, был ли коллектив дружным, но то, что они так «беспокоились» за рабочее место Грома, было даже в чем-то милым. Эва тяжело вздыхает, чувствуя, как волнение понемногу отступает на второй план, и садится на стул, с интересом разглядывая лежащие на столе вещи. Судя по тому, что за столом напротив царил полный бардак и хаос из различных бумаг, статей, вырезок из газет, это было место Игоря. В то время как там, где сидела Одинцова, оказалось довольно чисто, все нужные документы были аккуратно сложены по стопочкам, и даже круглого кофейного следа от чашки не было. Девушка быстро поняла, что этот стол принадлежал Диме. Единственное, что выбивалось из общей картины, был скетчбук, оставленный, видимо, второпях. Эвелина борется со своим любопытством всего пару секунд, а затем осторожно берет блокнот в руки, желая посмотреть что-то из рисунков Дубина. Да, это было некрасиво и некультурно, она сама в школьные годы жутко бесилась, когда ее альбомы брали без разрешения, но сейчас интерес оказался сильнее совести и приличия. В основном в скетчбуке были какие-то наброски пейзажей, архитектуры, иногда портреты. В общем, все по стандарту. Примерно все то же было и во всех ее блокнотах. Однако одни из последних его скетчей заставили Эву сначала поднести скетчбук поближе к лицу, присматриваясь, а затем сильно покраснеть. Она было подумала, что ей показалось, но разве можно было спутать с чем-то молнеобразный шрам на брови и кепку Грома и ее порез на шее и кольцо на указательном пальце. Ужасно. Ей срочно нужен Дмитрий. Она, конечно, одобряла любое творчество, так как и сама была человеком искусства и посвятила свою жизнь полотнам и старым книгам. Потому против каких-то странных и необычных, не всем понятных набросков ничего не имела — каждый выражает свои чувства так, как хочет, как считает нужным. Если человеку надо выплеснуть гнев, он может хоть просто всю страницу залить черным цветом, и это тоже будет считаться своего рода искусством. Если человек желает запечатлять на альбомных листах других людей — пускай запечатляет. Лина во время учебы частенько так делала, выходя в парк и рисуя первых попадавшихся на глаза прохожих. Если посмотреть в ее скетчбук сейчас, то можно найти парочку набросков с Юлей, с Димой, даже с Сережей, которые остались еще из больницы, но больше всего было, конечно, портретов с Игорем. Он редко появлялся дома и фотографий у него особо не было, поэтому чаще всего Эва рисовала его просто по памяти или со снимков, которые ей удавалось сделать, пока Гром этого не видел. Иногда это были не только портретные рисунки, но и скетчи в полный рост, демонстрирующие все достоинства майора. Наверное, это было в какой-то степени неправильно — вот так без разрешения рисовать человека, и странно. Но не так странно, как то, что Одинцова увидела в блокноте Димы. Хотя, скорее, это было очень смущающе, чем странно, потому что у Дубина был не один и даже не два рисунка, изображающих, как она и Игорь обнимаются, целуются, на некоторых скетчах заходя даже чуть дальше всего этого. Тот набросок, где Гром заводит руки ей за голову, запал в душу особенно сильно. Девушка успевает сделать пару снимков, и в этот момент откуда-то из коридора как раз появляется Дмитрий. Заметив ее с его скетчбуком в руках, он сразу же покраснел и неловко поправил очки. Эва тоже смутилась и отвела взгляд, но не стала скрывать, что залезла в его блокнот.       — Привет, — слегка дрожащим голосом произносит Дубин и пододвигает к своему столу еще один стул, садясь на него. — Там… Нечего смотреть. Ничего интересного, — он протягивает руку, открыто намекая, что не хочет еще большего внимания к своим рисункам. — Как твои дела?       — Дима, прости, я… Мне стало так любопытно! Я не удержалась, — девушка отдает скетчбук и вяло проводит рукой по своему лицу. Так стыдно ей еще никогда в жизни не было… Но, раз Дубин рисует подобное, значит, Игорь уже успел рассказать ему про их вчерашний поцелуй? Не стал бы он без причин изображать то, как они целуются, верно? — Дим… А тебе Игорь… Рассказал про то, что у нас было, что ли? — неуверенно спрашивает Эвелина, сдирая с ногтей уже и без того покоцанный лак. Ее сердце в этот момент билось так сильно, но не от страха, а от приятного волнения. Может, если Гром поделился историей про их поцелуй с другом, то это была не минутная его слабость?       — А? — Дубин непонимающе моргает, но до него быстро доходит, что имеет в виду подопечная его напарника. Он резко вдыхает от удивления и не скрывает лучезарной улыбки. — А есть, что рассказывать?! — на него даже шикнули с соседнего стола, потому как его реакция оказалась чересчур бурной. Одинцова же мысленно чертыхается, сильно закусив внутреннюю сторону щеки. И кто ее за язык тянул? А если Игорь вовсе не хотел, чтобы кто-то знал об этом? Она же слишком маленькая для него, слишком травмированная. Грому такая, как она, не нужна. Ему нужна такая, как Юля.       — Только чур никому, ладно? Кое-что из твоих рисунков — канон, — Лина вымученно улыбается, надеясь на благоразумие и понимание Димы. Тем не менее, в груди потеплело от воспоминаний о вчерашнем вечере, о сухих губах майора на ее, о его больших теплых руках, которыми он прижимал к себе.       — Ты что себе позволяешь?! В это же время в кабинете Прокопенко Федора Ивановича нервы были на пределе. Игорь постукивал ботинком по полу от подкатывающего к горлу раздражения и то и дело сжимал губы в тонкую линию, выслушивая выговор начальника. Каждое его слово было сродни удару чем-то тяжелым прямо по голове.       — Ты хоть знаешь, что это статья? — генерал-полковник сверлит Грома взглядом, полным гнева и отчаяния, но когда майор обреченно пыхтит что-то себе под нос и виновато опускает глаза, чуть смягчается. — Что он такого сделал, что тебе стало необходимо в драку лезть?       — Да дочь он свою… Чуть не изнасиловал. Лапал ее постоянно с шестнадцати лет, домогался. Эву… — Игорь кашлянул. — Эвелину Одинцову. Которая у меня под опекой. Не хотите ли сказать, Фёдор Иваныч, что я должен был позволить этому так и продолжаться? Она и так терпела это все хер знает сколько лет, отмалчивалась, боялась заяву написать. Я должен был молча наблюдать за этим? Да вы хоть знаете, что у нее было несколько попыток суицида из-за этого? Да у нее мало того, что отец — животное, так еще и мать сектантка! У нее никого нет, понимаете? Никого! — мужчина не выдерживает, повышает голос и сжимает руки в кулаки. Ненависть к родителям Эвы разрывала его изнутри. Хотелось, чтобы они оба пережили все то, что чувствовала их дочь на протяжении пяти лет.       — Тише ты, не кричи, — осадил Фёдор Иванович, сделав жест рукой, чтобы Гром не давал возможности любопытным полицейским подслушать их разговор. — Игорек, ну нельзя же так. Нельзя, — Прокопенко с сочувствием посмотрел на майора, выдохнув. — Тебя же могут отстранить, понимаешь? Хочешь, чтобы делом твоего Разумовского снова Стрелков занимался?       — Ничего я не хочу, — буркнул тот, потерев разбитую переносицу. — Чтобы ее не трогали хочу. Ей всего двадцать один. Вы бы не так на моем месте поступили?       — Ребенок же еще совсем…       — Вот именно, Федор Иваныч, ребенок. Она — ребенок. Ей нужна защита. И если ее больше никто не может дать, то ее дам я. Сдать значок, может быть, чтобы мои слова имели вес?       — Нет, Игорек. Не надо. Позови ее лучше сюда. Гром кивает и выходит из кабинета, чтобы позвать Эвелину. Он приближается к перилам, чуть свешиваясь и пристально смотрит на блокнот в руках напарника. Они что, живопись обсуждали? Почему-то захотелось даже заглянуть в альбом, чтобы суметь поддержать тему, чтобы Эва поговорила и с ним про это, чтобы снова подарила ему свою улыбку. Однако времени на это было ровным счетом ноль. Как только они разберутся с делами в участке, он отправит Лину домой, а сам займется обыском квартиры этой Джонс. Им как раз дали разрешение. Квартира-то была съемной, а если верить соседям, то вытащила она не так много вещей. Стоило посмотреть, нет ли у нее каких-то зацепок о том, куда она могла отправиться вместе со своим горе-пациентом. Или любовником? Гром тряхнул головой, прогоняя мысли о работе. Об этом он подумает, когда приедет к Джонс.       — Эвелина! Подойди, поговорить надо. Игорь отчетливо видит, как бледнеет ее лицо, когда она оборачивается на него. Как начинают дрожать ее руки, когда она убирает со своих колен полупустой рюкзак, чтобы встать. Замечает и косые взгляды со стороны коллег, когда девушка неуверенными шагами начинает идти в сторону кабинета начальства. Она уткнулась носом в пол и едва не споткнулась на ступеньках, но вовремя успела ухватиться за перила, хотя майор тоже дернулся, готовый подхватить ее и уберечь от падения. Он замирает, стоит только Одинцовой поднять голову и встретиться с ним глазами. У него сразу же сбивается дыхание и пересыхает в горле. Гром неотрывно смотрел на преломление света, играющее на темных волосах, и на плотно сжатые в напряжении губы, что еще вчера вечером целовал. По спине бегут мурашки от неожиданного прикосновения девичьих пальцев. Эва протянула к нему руку и нежно провела пальцем по его переносице, получше приклеивая пластырь. Майор даже и не заметил, как он почти отвалился. Мужчина бросает «иди уже», смущенно отводя взгляд, и трясет головой, даже цокнув на самого себя. Благо, лишь мысленно.       — Ну, здравствуйте, Эвелина, — Прокопенко одаривает девушку мягкой улыбкой и указывает на стул у своего стола, приглашая присесть. — Уж прости, что позвать попросил.       — Здравствуйте, Федор Иванович, — Лина едва заметно кивает в знак приветствия и в нерешительности останавливается прямо возле входа, складывая руки перед собой в замок.       — Эва… — майор легко подталкивает ее в поясницу, чтобы она все-таки переступила порог и виновато наблюдает за тем, как она отшатывается, тихо извиняясь. Она была так взволнована своим нахождением здесь, прямо перед лицом Прокопенко, что рука Игоря, подталкивающая ее ближе к столу, ощущается как совершенно чужая. Одинцова тихо извиняется и садится на стул прямо перед столом, на который ей указал начальник полиции. Дурак. Нужно было просто сказать, чтобы она присела. Только напугал.       — Вы хотели меня видеть… Это по поводу моего отца? — девушка нервно теребит кольцо на указательном пальце и беспокойно оглядывается, когда краем глаза замечает Грома, присевшего на небольшой кожаный диванчик неподалеку от нее.       — Да, но давай об этом чуть позже, — Федор Иванович не прекращает тепло и успокаивающе улыбаться и переводит взгляд на хмурого майора. — Ну, расскажи, Эвелина Одинцова, как тебе с Игорьком-то нашим живется? Нормально? Не обижает? Свинарник его тебе не мешает?       — Нормальная квартира, — Игорь закатывает глаза, прикасаясь к сбитым костяшкам. — Чего прицепились-то, а? Странный вопрос генерала-полковника заводит Эвелину в тупик. Она удивленно хлопает большими зелеными глазами и первое время даже не знает, что ответить на это. Девушка ожидала какие угодно вопросы, но только не про их совместное с майором проживание, а потому в край растерялась.       — Да… Все в порядке, не волнуйтесь. Живем потихоньку, вот… Пытаюсь понемногу убираться в квартире. Еще ужин готовлю, правда часто только на себя, потому что кое-то, не будем показывать на Игоря пальцем, дома вообще не ночует, — Лина не смотрит на Грома, но спиной чувствует, как он прожигает ее взглядом, отчего на лице появляется по-детски глупая улыбка. Может, хоть начальник как-то на него подействует и он перестанет спать в участке. Майор закатывает глаза на замечание Одинцовой и сдвигает кепку ниже на глаза.       — А ты не прячься, Игорёк. Про твою ночлежку в участке мы еще поговорим, — строго, но без явного упрека говорит Фёдор Иванович, складывая руки в замок на столе. Гром плотно, почти до боли, сжимает челюсть, сверля взглядом затылок Эвы. Она ведь не серьезно сейчас жаловалась на то, что он дома не ночует? Они ведь не супруги, чтобы о таком начальникам докладывать, нет?.. Ладно, он просто привык к одиночеству. — Ну, а сейчас, — Федор в момент становится серьезным, переведя взгляд на девушку. Игорь даже напрягся, с прищуром посмотрев на начальника полиции. — Майор Гром мне сказал, что отец предпринимал попытки сексуального насилия. Это правда?       — Нет. Ну, то есть, не совсем… Майор Гром просто… Преувеличивает. Ничего подобного не было. Отец просто… Пару раз руку опустил ниже, чем следует. Случайно! Вы же знаете Игоря, он иногда… Раздувает из мухи слона, — тараторит Эвелина, стараясь не встречаться глазами с Прокопенко. Хорошо хоть, что Гром сидел позади нее, и она могла лишь чувствовать его тяжелый взгляд. Он только было начал возмущаться, но Фёдор Иванович его перебил.       — То есть… Игорь просто решил его избить? — Прокопенко по-отечески тепло прищуривается, желая вывести девчушку на честный разговор.       — Нет! Вы не так поняли! Игорь не виноват! Это я просто… Почему-то не смогла сдержать эмоций, вот Игорь и решил, что мне нужна помощь. Прошу вас, вы же отстраните его?! — Одинцова так нервничала и говорила так быстро, что сама же путалась иногда в словах и запиналась, смотря то на Фёдора Ивановича, то оборачиваясь на майора.       — Фёдор Иваныч, к чему это все? — умоляюще произносит Гром, даже встав со своего места. — Я сдам значок если нуж…       — Игорь! Дай поговорить. Эвелина, тш-ш, — встречаясь с темно-зелеными глазами девушки взглядом, Фёдор качает головой. — Я его не отстраню. Но если у вас в семье действительно такое происходит, лучше сказать. Не переживай, я все улажу. Мы уладим. Лина ничего не отвечает, лишь с благодарностью кивает. На душе стало спокойно после разговора с начальником полиции. Игоря не отстранят. Она под защитой. Отныне все будет хорошо, ее жизнь наладится.       — Игорёк! Вы заходите к нам на ужин сегодня, — говорит Фёдор Иванович, когда Гром и Эва уже собрались уходить. — Лена что-нибудь вкусное приготовит.       — Дядь Федь, да ну вам… — майор смущенно потер шею, услышав предложение начальника.       — Не дядьфедькай мне! Жду вас и всё тут! — генерал-полковник махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, и они вышли из кабинета. Впечатление от разговора с начальником полиции осталось у Эвелины исключительно положительное. Да, Игорь рассказывал, что Прокопенко хороший мужичок, но она же не знала, что означает в понятии полицейского «хороший». Может, это тот, кто не рукоприкладствует с подчинёнными? Но теперь Эва убедилась, что Федор Иванович действительно понимающий, добрый, к Грому относится по-отечески, с теплотой, чем вызывает улыбку. Да и в принципе не похож он на такого начальника, которого Одинцова всегда представляла в полицейских участках. Наверное, приди она сразу сюда с заявлением на отца, то ничего бы не случилось, и она не попала бы в психушку. Но кто же знал, что такая полиция еще существует? Она пыталась ходить в участок в Гатчине, и все, что ей сказали, это приходить, когда ее убьют, заверяя, что в других местах ей скажут то же самое.       — Мне надо сейчас съездить к Джонс. Ну, к той самой докторше, которая Разумовского лечила. Обыскать квартиру. Ты дома побудешь пока, ладно? А потом к Прокопенкам поедем, — начинает Игорь, когда они садятся в машину. Сегодня желание заниматься делами в участке изъявил Дубин, что странно, потому как обычно он рвался самым первым ездить вместе с Громом. У него еще и щеки были краснющие при разговоре с ним. Заболел, что ли? — Но если не хочешь, то не поедем. Возьмем по шаве и поужинаем дома.       — Игорь, все в порядке. Я не против съездить к Фёдору Ивановичу, — Одинцова одаривает майора ободряющей улыбкой, видя, как он слегка занервничал. Ей подумалось, что сейчас подвернулся удобный случай, чтобы им поговорить про вчерашний поцелуй. Они вдвоем, в спокойной обстановке, и могут без лишних ушей обсудить то, что происходит между ними. Девушка даже почти набралась смелости, дабы начать, но Гром опередил ее и стал рассказывать о чем-то другом. Лина прикусила губу и натянуто улыбнулась, закивав на слова мужчины. Ничего, они поговорят потом. Обыск в квартире Джонс не дал особых результатов, к сожалению. На первый взгляд здесь был только слой пыли, закрепленная на холодильнике записка, лежащее на столе заявление об увольнении, написанное двумя месяцами ранее. Она будто сквозь землю провалилась, все вещи и даже фотографии на стенах висели так, словно хозяйка жилища не собиралась никуда уезжать в ближайшие несколько лет. Может, она и не собиралась? Может, Джульетта Джонс, психотерапевт, занимающаяся Сергеем Разумовским, вообще просто заложница обстоятельств? Кажется, вопросов становилось только больше. И от этого действительно начинало тошнить. Словно Сергей водит их всех за нос. Как бы Чумной не задумал очередную игру. И как бы они все в ней не пали жертвами. Игорь чертыхается, когда понимает, что они так и не сдвинулись с мертвой точки. В шкафу Джонс было много теплых вещей и значительно меньше легких, что могло указывать на то, что действительно уехала она в страну с преимущественно жаркой погодой. Оставленная на рабочем столе компьютерная мышь говорила о том, что Джульетта либо собиралась впопыхах и забыла ее, либо у нее было не так много места для вещей. А если места было мало, значит, она собиралась уезжать не на длительный срок. Или, опять же, узнала о перелете незадолго до него и взяла только самое необходимое. Даже если они приедут в Италию, то в какой город им нужно? Куда направляться, кого искать, чтобы напасть на след Разумовского? Как найти тех, кто помог ему сбежать из психбольницы? Вопросов много, ответов ноль.       — Значит, поезд мчится… Я на крыше лежу. Кровища хлещет… — Игорь указывает на живот, на то место, где была рана. — Снег в лицо валит, и я думаю… Надо шарф купить, — он начинает посмеиваться, а за ним и все остальные, сидящие за столом.       — Не бережешь ты себя, Игорёк. Нас бы, стариков, хоть пожалел. Мы же волнуемся за тебя, — тётя Лена улыбалась, но все же с беспокойством качала головой и тяжело вздыхала. — Тем более у тебя теперь еще и Эвелина есть.       — Тёть Лен… — смущенно бурчит Гром и лохматит одной рукой волосы. Они немного выпили, и он запутался, горят ли его щеки от домашней наливки или от комментариев Прокопенок по поводу их отношений с Эвой. Сама Одинцова умело делала вид, что не обращает на эти фразочки внимания, увлеченная вкусной едой. На самом же деле ее это все смущало еще больше, чем майора. Неужели было так заметно, что между ними что-то есть? Хотя, если быть честной, Лина не была бы против стать частью их семьи. Прокопенко относились к Игорю, как к сыну, хотя он не был им даже каким-то дальним родственником. А ее родители, кажется, не считали ее дочерью, относились как к животному, которое можно сдать в приют. Или в лечебницу, в ее случае. Ей бы хотелось хоть раз испытать радость домашнего уюта и семьи, которая ждет дома и всегда рада видеть. Даже если Эвелина больше вот так не посидит с ними за ужином, она будет еще долго вспоминать этот вечер с теплотой в груди. Это станет для нее одним из немногих положительных воспоминаний, от которых слезы не наворачивались на глаза. И она будет благодарна Игорю за возможность хотя бы ненадолго почувствовать себя нормальной. Они засиделись допоздна и, кажется, могли бы просидеть и до утра, но нужно было уходить домой. Эва помогла тёте Лене помыть посуду, а Игорь с дядей Федей убрали старенький стол-книжку обратно на балкон. Не хотелось, чтобы все это заканчивалось. Одинцова подумала, что вот-вот заплачет от осознания, что такое больше не повторится в ее жизни. Но рядом возник Гром, мягко взял ее за руку, смотря прямо в глаза, говоря, что перед его отъездом в Италию они обязательно еще раз соберутся. И Лина ему верила. Даже если бы он сказал, что единороги существуют, она бы тоже поверила.       — Так это тот самый шарф, про который ты рассказывал? — спросила Эвелина, оказавшись вместе с Игорем на улице. Он кивнул, немного смутившись, и отвел взгляд. Они выглядели как школьники, стоящие у подъезда после первого свидания и не желающие расходиться по домам. Девушка с трепетом провела кончиками пальцев по аккуратному плетению шерстяных ниток и улыбнулась. Эта вещь многое значила для Грома, а он даже не был против, что она без разрешения взяла ее, пусть и по чистой случайности. Лине пришлось привстать на носочки, чтобы привлечь внимание майора, накинув шарф обратно на его шею и притянув к себе, чем заставила его наклониться к ней. Они встретились взглядами, соприкоснулись носами и дышали одним и тем же воздухом. Сердце у обоих билось так, что в любой момент готово было выпрыгнуть из груди. Игорь ничего не предпринимал, боясь, что очередная настойчивость с его стороны теперь уже точно может подбить доверие его подопечной. Однако ему так хотелось вновь прильнуть к ее губам, ощутить привкус персикового бальзама и услышать, как прерывисто она дышит. Хотелось снова стать ближе, хотелось больше не скрывать своих чувств, которые вспыхнули в груди подобно пожару. Эва не выдерживает и сама подается вперед. Заключает губы Игоря в мягкий поцелуй, ощущая, как быстро и сильно начинают краснеть щеки. Вероятно, немного позже ей будет стыдно за свою слабость, но сейчас, в этот момент, она была счастлива.