Оленёнок

Дорога до следующего места заняла не так много времени, но все эти минуты, кажется, тянулись как часы: долго и мучительно, а Разумовский не отвечал на сообщения в стиле «где Эвелина» или «чего ты добиваешься», только отправлял смайлики в ответ. Ощущение, что он издевался, что ему приносило это удовольствие. И ведь действительно, даже не видя взгляда Разумовского, Игорь знал, что тот издевается. Ликовал, что выигрывает в этой тупой бесполезной войне. Играл с ним так, будто Гром — это лишь фигура на его доске. И, кажется, так и было. Потому что другого выбора у майора и не было: либо он идет туда, куда скажут, либо потеряет всё, чем хоть чуточку дорожит. Но ничего, как только Сергей встретится с ним с глазу на глаз, полицейский сделает все, чтобы он понял — не стоит играть с ним. Еще и Дима не ответил ни на один его звонок, не прочитал ни одно сообщение, кое-как отправленное со старенькой нокии. И где его носит? Неужели пошел-таки на свидание с той девушкой из отдела судебной экспертизы и решил забить на работу? Музей-квартира Распутина располагалась в максимально удобном месте, чтобы ее точно можно было заметить. Игорь раньше здесь не бывал, но найти это здание не составило труда. До закрытия оставалось еще прилично времени, но при этом внутри было пусто. Ни одного посетителя, ни одного работника. Даже охранника не было. Словно все знали о том, что сегодня это место станет не только историческим памятником, но и подсказкой, которая на шаг приблизит Грома к поимке рыжеволосого психа. Вокруг было пыльно и пахло ветхостью. На стенах висело много картин, старых, пожелтевших снимков и вырезок из газет. Мебель, некогда принадлежавшая приближенному к царской семье, казалось, могла развалиться от лёгкого прикосновения. Холодный ветер гулял по пустым комнатам и завывал, словно призрак хозяина, заточенного в стенах собственного жилища. От всего этого исходило давящее ощущение приближающегося несчастья. Находиться здесь в полнейшей тишине, прерываемой лишь скрипом старых половиц, было совершенно неуютно. Игорь оглядывается, осматривает каждый угол, приоткрывает ящики, ища хоть что-то, что выбивалось из общей картины. Но ничего не попадалось на глаза, будто Разумовский потешался над ним. А может, он неправильно истолковал первую подсказку, и ехать нужно было в совершенно другое место? Потянув рукой дверцу старинного шкафа, Гром заметил, наконец, резную шкатулку с головой в виде маски чумного доктора. Он даже облегченно выдохнул. Все-таки не ошибся. Вероятно, Разумовский потратил на изготовление этой шкатулки столько денег, что майору и не снилось. Еще и прикрепил ключ ко дну, как бы намекнув, что он должен ее открыть. Игорь забирает шкатулку и, присаживаясь на скрипучий, почти развалившийся стул, поворачивает ключ. Тот не сразу поддается, но все-таки замок щелкает, и полицейский открывает «подарок», оставленный ему Чумным. В лицо на мгновение вылетает слой пыли, от которого Гром отмахивается, вытаскивая сложенный вчетверо листок с красивым, до скрежета зубов аккуратным почерком Разумовского. А он подготовился. Теперь там была очередная подсказка, которая, если честно, с первого раза ничего не дала.

«…Литературные подмостки. Вход — полтинник. Но учащимся и страждущим — безвинно Сквозь проем в провал беспамятства и правды. А поэтам — от балды, за рифму, даром В Пантеон у Александро-Невской Лавры. В Пантеон! За стену каменную, жолтую! Вход за выход, за минуту с Достоевским! С ним глядеть поверх стены на жизни кромку! Ждать когда по староневскому троллейбус Приползет и заискрит об дождь рогами. Обернуться и глядеть в глаза — есть повод! Посмотреть, как Достоевский скинет бронзу! Перепрыгнет через стену, снова, поздно — Искр не хватит, чтобы сжечь про Смердякова Про повешенье Христа Руси, Главу. Литературные подмостки. Вход — полтинник. А за выход — паспорт, «братья Карапузовы»! Чтобы на довольствие известными Вас представили, измазав в царской глине Изваляли в пантеоновом пуху…»

Мужчина перечитал стихотворение еще раз, а потом еще, снова осматриваясь, в попытке понять — все ли, что ему нужно, находится в шкатулке, или есть еще какие-то подсказки. Но к горлу подступил только неприятный ком, который Игорь глотает, справляясь с поднимающиеся паникой. У него не было ни единой догадки о том, что хотел сказать Сергей своей следующей подсказкой. Может, потому что в висках начинало стучать оттого, что еще час назад он покоился в могиле? Возможно.       — «Литературные подмостки…», — Гром кусает большой палец, потом снова нервно сглатывает. — Достоевский, Лавра… Он перебирает в голове все места, что могли хоть как-то подходить, даже решает, что ключевой точкой может быть сама Свято-Троицкая Лавра, но потом вспоминает о кладбище. И если уж первый звонок был тоже на кладбище, его даже похоронили, то может… Игорь последний раз окидывает квартиру царского фаворита взглядом и, захлопывая крышку шкатулки, которая на удивление противно-приторно воняла миндалем, отправляет ее обратно на место, выскакивая на улицу. Нельзя было больше терять времени. Дождь поутих, намеривал вот-вот прекратиться, и идти стало получше. Майор даже почти не бросался в глаза прохожим со всей этой грязью на одежде и обуви, оставшейся после могилы, когда шел к машине. В одно мгновение Игорю мерещится рыжая макушка и ярко-лиловый плащ, скрывшийся за поворотом. Но, ускоряясь и оказываясь на этом же месте, он ничего не находит. Никого, кто был бы отдаленно похож на Чумного. Несколько раз Гром даже видит Эвелину где-то в толпе студентов, возвращающихся домой, однако на все попытки ее окликнуть только получает удивленные взгляды молодых людей. Видимо, с ним что-то не так. Глаза как-то подозрительно слезятся, а руки потеют, в горле ком. Лишь оказавшись в салоне служебного автомобиля, на котором он приехал, Гром понимает, что с ним действительно что-то не так.

***

На Юле наемники не остановились. Следующим стал Дима, и его состояние было даже хуже, чем у Эвы. С разбитым носом и губой, которые кровоточили, с чуть припухшим глазом и треснувшими очками — именно в таком виде Волков приволок напарника Игоря в машину. Эвелина даже не сдержала резкого вздоха от ужаса, прикрыв руками рот. На глаза в который раз за последние несколько часов стали наворачиваться слезы. Нет, нет, нет, она не будет плакать, она ведь сильная. Гром говорил, что она сильная. И Одинцова ему верила. Поэтому нужно было собраться и доказать это самой себе.       — Эй, волчара, — нарочито выделив голосом это слово, начинает Эвелина, — дай нам хоть какие-то салфетки, — ее тон был грубым и небрежным, за что она могла легко поплатиться, судя по осуждающему взгляду Шурика. Волков все еще был не в духе после того, как Пчелкина брызнула ему в глаза перцовым баллончиком.       — Салфетки… — к удивлению всех присутствующих, на ближайшем светофоре Волков наклоняется к Шурику, чтобы достать из бардачка пачку влажных салфеток. Он протягивает их назад, но сразу же одергивает руку, стоит только Лине потянутся за салфетками. — А тебе зачем?       — Оттереть говно с твоей рожи, — язвительно шипит Эвелина и выхватывает пачку из ладони Олега.       — Теперь понятно, почему Гром так за тобой бегает, что аж на кладбище поперся. С таким-то острым языком, — ответ заставил тонкие губы наемника дернуться в усмешке. Одинцова достает одну салфетку и принимается аккуратно стирать с лица Дубина кровь, стараясь не задевать сами ранения. Она осторожно дула, если полицейский морщился и ойкал от боли, и тихо извинялась. Сразу же вспомнилось, как она обрабатывала раны Игорю, когда он избил ее отца. Как они после этого поцеловались. Эва на секунду прикасается пальцами к губам, будто вновь почувствовав на них тепло Грома. Тогда главной проблемой были ее панические атаки и высокая вероятность отстранения Игоря от дела, а сейчас они все заложники Разумовского.       — Ну вот, так-то лучше, — дрожащим голосом шепчет девушка, ощущая, что слезы все же прокатились по ее щекам. Какая же она слабая и никчемная. Никто из них не плачет, кроме нее.       — Лина… — Юля с сочувствием смотрит на Одинцову, а затем тянет ее к себе, дабы она устроила голову на ее плече. — Ты не одна, слышишь? А значит, мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем, — Пчелкина обреченно вздыхает, уперевшись щекой в макушку Эвы, и многозначительно переглядывается с Дубиным. Они молчали, потому что и без слов понимали, что все здесь из-за Игоря. В конце концов машина остановилась где-то в промзоне, если судить по длинным рядам, состоявшим из гаражей и заборов. Волков вышел из автомобиля первым, а через пару минут их стали по одному заводить в один из таких: старый, сырой, ржавый и холодный. Эва оказалась прицеплена к какой-то трубе, Юля к батарее, а Дима к непонятной решетке на стене. Там же с ними остался уже другой наемник, Мальвина и Олег же уехали. Шансы на побег все стремительнее падали до нуля.

***

Мир будто таял. Расплывался, как пластилин на солнце, превращаясь в кашу из его кошмаров. Ему мерещатся голоса, дышать становится тяжелее. Майор кое-как доезжает до Никольского кладбища, едва не попав в аварию несколько раз. Его мутило, он даже не помнил, как дошел до озера, расположенного на территории кладбища. Но когда Игорь наклоняется, то в эту же секунду отшатывается, как от огня, потому что вместо воды его рука будто зачерпнула кровь. Липкую, вязкую, от которой ладонь вмиг окрасилась в бордовый. Пришлось немного отдышаться, чтобы видение пропало. Не мог же Разумовский его отравить, запихнув в гроб? Да и когда? Гром судорожно поймал ртом воздух и попытался подняться, пару раз нога проскользила по размокшей от дождя земле, которая на мгновение показалась полицейскому человеческими внутренностями, из-за чего было затруднительно удержать равновесие. Смех Чумного стал звучать в ушах, а с каждым шагом все усиливаться, как и голос Эвелины, который повторял, что во всех смертях будет виноват только Гром. Может быть, это правда? Нет, она жива. Если бы была мертва, не было бы повода манипулировать им и дальше. Да и давать иллюзию выбора — это не по плану Сергея. Хотя откуда Игорь знает, какой у этого психопата план? Блуждать между надгробиями, спотыкаться и падать, ловить на себе взгляды умерших, которые будто смотрели на него с живых фотографий, пока их кожа ссыхалась, стягивалась, открывая Грому вид на пожелтевшие кости. Его нога в очередной раз поехала на вязкой почве, после чего майор все же рухнул на землю. Ему пришлось приложить титанические усилия, чтобы подняться хотя бы на четвереньки и тут же упасть снова, но уже от увиденного: «Здесь покоится Дима Дубин» — именно это гласила надпись на могильной плите. Взгляд полицейского переместился на соседний памятник с именем Юли, а потом на мрамор с портретом Эвы. Внутри все похолодело. Дернув головой, прогоняя видение, мужчина кое-как выровнялся и, заметив идущего по дороге Разумовского, попытался его окликнуть, ускорив шаг, оказываясь рядом со склепом. Игорь дергает ручку на себя, не надеясь, что та поддастся, но тут же удивленно дергает бровью, переступая порог. На одном из пустующих постаментов для урны лежала записка. Грому приходится осторожно обогнуть стоящий каменный «гроб», чтобы ее прочесть. Он слегка вздрагивает, осознавая, что с первого раза прочитать текст не получается. Раздавшийся телефонный звонок заставляет майора пошатнуться, уперевшись спиной в каменный постамент. Мужчина шарит рукой по внутреннему карману куртки, чувствуя, что футболка стала мокрой далеко не от дождя. Он опускает взгляд и видит, что с него капает кровь, что вся его одежда в этом. Он испуганно выдыхает и зажмуривается, тряхнув головой. Нужно ответить.       — Еще раз здравствуй, Игорек. Голос Разумовского раздается уже не в телефонной трубке, а здесь, совсем рядом. Нет. Его здесь нет. Игорь отшатывается, видя перед собой Сергея в своем фиолетовом плаще и в маске чумного доктора. Он с ужасом пялится на его огненные волосы, на его горящий взор, боясь отвести взгляд. Он не здесь. Он где-то там, на другом конце провода. Гром хочет дернуться в сторону, ударить, чтобы убедиться в этом, но стоит так, будто ноги к полу приросли, и просто смотрит. Чудовище, коим являлся сейчас Разумовский, тянет когтистую лапу и, приподнимая его голову за подбородок, заставляет Грома таращиться на зубастую пасть с таким неподдельным страхом, который майор никогда в своей жизни не испытывал.       — Рад снова видеть тебя. Жив и даже почти здоров. Как там твои друзья поживают? Видел уже их могилки, а? Понравилось?       — Нет. Нет, нет, нет, — полицейский повторяет это как мантру. — Тебя здесь нет. Это все лишь плод моего воображения. Галлюцинация от того, что ты меня отравил, — его голос дрожал и звучал неуверенно. Будто он все же сомневался в том, что это иллюзия, а не реальность. Разумовский в ответ на это начинает смеяться: истерично, до хрипов, прогибаясь назад в спине почти напополам. От такой картины по всему телу бегут ледяные мурашки.       — О, ну раз галлюцинации, то взгляни сюда: чей это каменный гроб? Чье имя здесь выгравировано? В помещении будто в один миг потемнело настолько, что единственным источником освещения стали два горящих желтых глаза, внимательно наблюдающими за тем, как Игорь читает слова на холодном камне и с ужасом отшатывается, спотыкаясь об ступеньку и падая на сырой пол. В следующий момент тяжелая крышка постамента отъезжает в сторону, и оттуда восстает Игорь. Другой. У него была дряхлая обвисшая кожа, рваная в некоторых местах, больше похожая на старую дырявую ткань, у него кое-где торчали уже коричневые кости, у него изо рта и из глазниц вылезали жуки и опарыши. Сергей продолжает заливаться в новом приступе зловещего смеха, видя, как полицейский пытается отползти назад.       — Видишь, к чему приведет твоя нездоровая жажда справедливости? Ты даже не думаешь о том, что из-за тебя могут погибнуть не только дорогие тебе люди, но и ты сам, — с каждым своим словом тень Разумовского все приближалась и приближалась к Грому. Нет, это только видение. Майор отползает назад, дергает плечами, зажмуривается, чтобы прогнать морок, а когда открывает глаза, наконец видит, что все снова вернулось на круги своя. Кроме огромного психопата в образе птицы, стоящего над ним.       — Впрочем, мне некогда болтать. Итак, Игорь, перед тобой стоит выбор: ты можешь взять подсказку к следующему месту и противоядие, — в руках у рыжеволосого появляется красивый прозрачный флакон, наполненный чуть светящейся голубой жидкостью. Он подносит его прямо к лицу Грома. На мгновение майору даже кажется, что этот злосчастный флакон будет в его руках, он тянется, пытаясь забрать, но разочарованно стонет, когда Разумовский резко сжимает ладонь, заставляя бутылочку превратиться в дым. — Или же я даю тебе подсказку к совершенно другому месту, но зато там у тебя будет возможность увидеться со своей дражайшей Эвелиной, — в огромной лапе Сергея появляется фигура девушки. Он сжимает ее за горло, впиваясь когтями в шею, а та дергает ногами, вцепившись руками в его ладонь, и хрипло молит мужчину о помощи.       — Эва! — вскакивая, чуть пошатнувшись, Игорь дергается в сторону Одинцовой, зажатой когтистой лапой, но в самый последний момент, когда его ладонь почти прикасается к девушке, она тоже становится дымкой, не более. — Эвелина. Я… Я хочу поговорить с ней.       — С тобой совершенно неинтересно, ты такой предсказуемый… — разочарованно тянет Сергей и вздыхает, подперев голову с птичьем зубастым клювом рукой, обросшей черными перьями. — Но ладно, что есть, то есть. Ты выбрал свою подружку, значит, открывай двадцать первую ячейку. И надеюсь, что мы встретимся вновь, — тень в мгновение исчезает. Игорь осознает, что все это было лишь галлюцинациями, когда в трубке раздаются гудки. Все это время он просто говорил по телефону. А кровь, в которой испачкана футболка, оказалась его собственным потом. Правильный ли выбор он сделал? Правильно ли решил, что судьба Эвелины важнее, чем его собственная? Майор бегло осматривает склеп, находя нужную ячейку, и почти вскрикивает, когда вместо подсказки там оказывается череп, из глазницы которого с громким писком выскочила крыса. Борясь с головокружением, Игорь протягивает руку, чтобы найти свернутую в трубочку бумажку в глубине ячейки, у противоположной стены. Едва переставляя ноги, Гром покинул склеп и только тогда прочитал новую подсказку:

«Сумрак дня несет печаль. Тусклых улиц очерк сонный, Город, смутно озаренный, Смотрит в розовую даль. Видит с пасмурной земли Безнадежный глаз столицы: Поднял мрак свои зеницы, Реют ангелы вдали. Близок пламенный рассвет, Мертвецу заглянет в очи Утро после долгой ночи… Но бежит мелькнувший свет, И испуганные лики Скрыли ангелы в крылах: Видят — мертвый и безликий Вырастает в их лучах.»

Игорь дважды перечитывает послание от рыжеволосого, не понимая, что вообще написано. Буквы плясали, сливаясь в одну черную линию, вызывая еще больший прилив тошноты. Ему нужно как-то улучшить свое состояние. Думай, думай, думай. Гром прикусывает губу, прислоняясь плечом к воротам кладбища, ощущая, как слабость с каждой секундой все сильнее одолевает его, и, хмурясь, прокручивает в голове весь список ядов, которые могли бы его отравить. Рицин, мышьяк, цианид… Что именно? Как минимум, он мог откинуть первое, имея предложение Разумовского о противоядии — значит, оно есть. Тогда остается два варианта. Где он был, когда это случилось? В квартире Распутина, верно?       — Думай, думай, думай, — тихо бормочет майор, продолжая дрожать. — Распутин, яд, коробочка, запах миндаля и вещество, похожее на пыль, которое при вдыхании может убить… Думай… Распутина травили цианидом. Приходится вспомнить огромный курс химии, прежде чем в памяти всплывает, что тот действительно имеет выраженный запах миндаля. Как от той тупой коробочки с резьбой и маской чумного доктора. Что является антидотом цианида?.. Глюкоза? Сахар, точно! Нужно было хотя бы попробовать. Если не получится, то Сергей сам наверняка не захочет прерывать игру и вбросит ему противоядие. Или, быть может, он считает его слишком уж добрым?.. Садиться за руль машины в таком состоянии было опасно — он умрет, скорее попав в аварию, чем не успев принять антидот. Приходится идти пешком до ближайшего магазина, спотыкаясь и чуть не падая в лужи. Игорь высыпает из своих карманов мелочь, прося дать ему сахар и воду. Продавщица на его слова лишь вопросительно дергает бровью, придирчиво оглядев его внешний вид, отчего Гром недовольно рычит. За бездомного его приняла?..       — Это вопрос жизни и смерти, — бормочет майор, чувствуя, как язык едва не трескается от жажды, и копается в карманах в поисках удостоверения. Главное, чтобы он не потерял его где-нибудь. — Я сотрудник полиции. Сахар и вода, пожалуйста, — он тычет в лицо женщины за прилавком своей ксивой, и только после этого она пробивает ему продукты. Только бы помогло.

***

Сколько они провели времени в этом гараже? Четыре часа? Пять? Эвелина сбилась со счета еще на первом часу, когда оставленный с ними наемник отошел от нее, и она перестала видеть часы на его руке. Ее все еще трясло от холода, челюсть стучала так, что зуб на зуб не попадал, а мокрая одежда, которая, казалось, вообще не подсохла, только усугубляла ситуацию. Еще и ледяная труба, к которой она была привязана. Так отвратительно Эва себя еще не чувствовала никогда в жизни. В какой-то момент ей показалось, что у нее поднялась температура, потому что все тело пробила крупная дрожь, а ее саму начало нехило лихорадить. Это было неудивительно, потому что она провела несколько несколько часов на улице в одной футболке и домашних штанах, без обуви, да еще и вымокла под дождем и искупалась в гробу в озере. От такого кто угодно заболеет в считанные мгновения, а если учитывать ее ослабленный после больницы и лекарств иммунитет, то Лина бы не удивилась, если бы градусник показал ей тридцать девять. А еще Одинцова ничего не ела с самого утра, поэтому голова начинала кружиться с каждой минутой все сильнее, в глазах периодически темнело. Ей хотелось потерять уже наконец сознание, чтобы не видеть больше этого кошмара. Но организм стойко держался, посылая ей только тысячу мушек перед глазами. Время от времени по щекам текли слезы, которые она просто не могла контролировать. И девушка даже не знала, отчего конкретно плачет: от того, что хочет, чтобы все это закончилось, от того, что волнуется за Игоря больше, чем за свою жизнь, или от всего сразу. Она бы отдала все на свете, чтобы оказаться сейчас в квартире с туалетом без двери и с ванной прямо на кухне, а не в сыром подвале, будучи привязанной. Руки начинали болеть от жесткой веревки, сбитые костяшки пульсировали и горели, а колено иногда простреливала резкая боль от ботинка Олега, которым он так очаровательно, не жалея сил, наступил ей на ногу. Один раз, пока охранявший их мужчина задремал, Эвелина попыталась перетереть веревку об трубу, но у нее осталось слишком мало сил для того, чтобы добиться хотя бы какого-то результата. Тогда она, целиком ощутив свое бессилие в этой ситуации, просто разрыдалась. Взяла и разрыдалась, не обращая внимания ни на растерянный взгляд наемника, резко проснувшимся и дернувшимся на своем стуле, ни на обеспокоенных Юлю и Диму, которые сразу же принялись успокаивать и подбадривать ее словами. Ей просто необходимо было выплеснуть накопившиеся за день эмоции, учитывая, что до этого она лишь тихонько роняла слезы, быстро утирая их предплечьем.       — Да не реви ты. Вы это… Э-э-э… Живы, вон, все, — видимо, не выдержав ее рыданий, наемник тоже попытался ее утешить, неловко почесав затылок. Но это нихрена не утешало. Ее утешило, только если бы Гром ворвался в этот гараж, вынеся дверь с ноги, и обнял ее. На остальное Эве было все равно, так что рыдания от его слов не прекратились. Наемник просто пожал плечами и, вернувшись на свое место, заткнул уши наушниками. Вскоре появился Олег в компании Шурика, который держал еще троих мужчин. Очевидно, тоже какие-то знакомые майора. Он кивнул в их сторону, и Мальвина принялся поочередно отвязывать каждого из сидевших в гараже заложников. Голова раскалывалась из-за того, что плакала Лина по меньшей мере минут десять без остановки. Она уже даже не сопротивлялась никаким действиям со стороны наемника, покорно следуя за ним обратно в машину, которая уже прямо-таки стала родной за это время. Ага, родной настолько, что хотелось блевать при виде нее, да только нечем было. Одинцова еле волочила ноги, почти падала, пока ее вели до «гелика». Она отчасти не чувствовала ступней — настолько они замерзли. Девушка буквально рухнула на заднее сиденье, с трудом принимая нормальное положение, дабы рядом с ней уместились те же люди, с которыми она ехала сюда.       — Воды дать? — заметив её измученный вид, предложил Олег и даже немного виновато поджал губы. А может, ей просто снова показалось.       — Да, пожалуйста… — Эвелина принимает бутылку и начинает жадно глотать воду, потому как она, кажется, выплакала буквально всю жидкость из своего организма. Но вода это, конечно, хорошо, она помогла немного оклематься и чуть-чуть прийти в себя, но заурчавший от нее живот, который тут же скрутило от боли, напомнил, что надо хоть чем-то его заполнить. — Держу в курсе, — хрипло начинает Эва, отдав бутылку Юле, и чуть наклоняется вперед, дабы Волков лучше ее слышал, — если я в ближайшее время ничего не поем, то у вас станет на одного заложника меньше. Так что… Мы можем куда-то заехать? Одинцова до последнего думала, что Олегу плевать на ее просьбу, потому что он ничего не ответил на ее слова, однако, когда на горизонте появился «МакАвто», в душе загорелся огонек надежды. И не зря. Наемник действительно заехал туда, чтобы купить им поесть. Надо было видеть картину, как здоровый суровый мужик заказывает стакан черного кофе и четыре «ХэппиМила», делая это с максимально серьезным выражением лица, будто он везет не троих заложников и одного коллегу-наемника, а ораву детишек. Девушка в окне выдачи добила эту «очаровательную» картину умиленным вздохом, сказав, что Олег молодец, раз воспитывает четверых детей, да еще и в одиночку. Получив свою порцию еды, Эва поблагодарила Волкова за его щедрость и не упустила возможности заметить, что он какой-то чересчур довольный после того, как отлучился на то время, что они были в гараже.       — Что, решил выпустить пар с девушкой? — Лина хитро щурится, а потом утыкается носом обратно в еду, делая вид, что очень увлечена и ничего такого только что не спрашивала, когда Волков огрызнулся на нее, напомнив, что в выигрышном положении здесь он. Аэропорт. Он привез их в, мать его, аэропорт. Что, закинет заложников в багажный отсек самолета и депортирует в Арабские Эмираты? Эвелина и Юля попадут в гарем к какому-нибудь шейху, а Диму отправят на стройку? По крайней мере, так Эва себе все представляла, когда видела в окне приближающееся здание Пулково. Не такого, конечно, она ожидала от своего первого полета на самолете за границу. Они с друзьями всё планировали как-нибудь летом слетать на Кипр, в Айа-Напу, где сплошь и рядом одни бары, клубы, казино, где главные жители — молодежь. А по итогу Одинцова, в компании не то чтобы очень близких друзей, похищенная каким-то мутным типом, полетит непонятно куда, непонятно насколько и непонятно, вернется ли вообще домой. Удивительно, но им даже развязали руки. Олег теперь еще больше походил на многодетного отца, методы воспитания которого, правда, совсем немного радикальны: из них четверых прилично выглядел только Шурик, да и то потому, что наемником не был. Волков очень ясно дал понять, что лучше бы им не пытаться сбежать, потому что на поясе у него висела кобура с далеко не бутафорским пистолетом. Эва не могла просто так спокойно принимать свою судьбу, поэтому, пока они шли к небольшому и очевидно частному самолету, она попыталась под шумок уйти в сторону и спрятаться где-то, но огромная ладонь черноволосого сразу крепко ухватила ее за предплечье, да так сильно, что, наверное, останутся синяки, прерывая ее попытку побега на корню. Девушка пискнула и вжала голову в плечи.       — Будешь лететь на самолете в отключке, если станешь рыпаться. Неужели не поняла еще? — недовольно шикнул Олег на ухо Одинцовой и теперь вел ее под руку, прижимая к себе вплотную и упираясь дулом пистолета в девичью спину. — Это предупреждение всем. Их быстро затолкали в самолет, пригрозив оружием, отчего ни у кого даже не возникло эйфории от дорогого салона частного джета. Эвелина забилась в кресло у окна и поджала колени к груди. Им специально не разрешили сесть рядом, поэтому она только получила сочувственные кивки от Юли и Димы. Смотря в иллюминатор и наблюдая за проносящимися мимо облаками, Эва думала только о том, что Игорь остался там, в Петербурге, и даже понятия не имел, куда их сейчас везут. Они и сами не знали. Оставалось лишь надеяться, что им удастся вернуться домой, и желательно не в качестве «груза двести».