Оленёнок

Глюкоза действует далеко не сразу и не снимает все симптомы даже после того, как Игорь выпил половину сладкой воды, от которой хотелось блевать. Гром высыпает остатки сахара в бутылку и, решая, что будет потихоньку ее допивать, идет в сторону дороги. Поймать попутку не удалось: его не безосновательно принимали за бомжа, да и постоянно подкашивающиеся ноги не добавляли шарма. Пешком идти майор бы точно не смог. По крайней мере не сейчас, когда он был готов свалиться на землю и уснуть от усталости. Да и куда ему идти? Куда ехать? В голове было ровно ноль мыслей о том, куда вела следующая подсказка. В конце концов, рядом с ним остановился какой-то веселый седоволосый мужчина, предложив подвезти.       — Куда едем, дорогой? — широко улыбнувшись, спросил водитель и слегка убавил громкость у радио.       — Не знаю… — обреченно выдохнул Игорь и замученно потер лицо руками. Наверное, стоило заглянуть для начала в участок, рассказать обо всем Диме или Фёдору Ивановичу, может, они бы ему помогли. С другой стороны, втягивать их в игры с Разумовским не хотелось. И без этого Эвелина уже стала невольной жертвой его вражды с этим психом. — Давайте на Миллионную улицу, дом пять.       — Может, лучше сначала в аптеку? — мужчина покосился на Грома, намекая на его не самый презентабельный внешний вид: бледное лицо, покрасневшие глаза, грязная одежда и взъерошенные волосы. Майор отказывается, и дальнейшая поездка проходит в тишине. Он закрывает глаза, нахмурив брови, и пытается сосредоточиться на подсказке. Думай, думай, думай. «Безнадежный глаз столицы»… Может, стоило оттолкнуться от этой строчки? Какое место скрывается в этих словах? Какова вероятность, что это часы, наподобие тех, что стояли на Малой Конюшенной? Или имелась в виду смотровая вышка? Например, колоннада Исаакиевского собора. Игорь чертыхается и, сняв кепку, зарывается одной рукой в волосы. Эвелина сейчас где-то там, напуганная и беззащитная, а он даже не в состоянии приблизиться к ней, потому что в голове был только белый шум.       — «И испуганные лики // Скрыли ангелы в крылах: // Видят — мёртвый и безликий // Вырастает в их лучах», — Гром еще раз перечитывает эти строки и откидывается на сиденье, обреченно сжав в руке листочек с подсказкой. Разумовский… Черт бы его побрал. Зачем устраивать эти глупые игры? Зачем…       — Вы что же, в Дворе Духов были? — вдруг спрашивает мужчина и с прищуром смотрит на Грома. — Желание-то загадали?       — Что? — майор непонимающе хмурится, хотя «Двор Духов» звучит смутно знакомо. Кажется, он что-то слышал про это, но сейчас, все еще отходя от отравления цианидом, вспомнить какие-то детали было сложно. — Что это за место? И какое желание? Расскажите подробнее.       — Как же, вы не знаете про Двор Духов и легенду, которая крутится вокруг этого места?! — изумляется водитель, покачав головой. — Когда-то двор, о котором ходят сказания, принадлежал доходному дому «сахарного короля» Леопольда Егоровича Кёнига, построенному в конце семидесятых годов девятнадцатого века. Потом туда переселился известный художник Николай Рерих. До сих пор поговаривают, что он плотно увлекался мистикой. Некоторые считают, что духи, которые обитают в том дворе, остались как раз со времен его проживания. Они берегут теперь покой жителей Васьки, — полицейский закатывает глаза, когда рассказчик начинает говорить о потустороннем, а тот в свою очередь продолжает с совершенно серьезным лицом, будто это не детские сказки для наивных туристов. — А вы не смейтесь! Говорят, именно духи помогают сбываться самым заветным мечтам. Чтобы это произошло, нужно встать в центре двора-колодца, загадать желание, смотря вверх, и мысленно отпустить его в небеса. Все сбудется, если Двор духов захотел принять своего гостя и открыл перед ним двери. Неугодным попасть туда не получится. Игорь крепко задумывается. Конечно, вся эта легенда звучит как вымысел для заработка денег с гостей города, но это место похоже на то, которое Сергей мог бы выбрать для продолжения игры. К тому же, раз он уже два раза был на кладбище, то пора бы и к духам наведаться.       — Давайте туда. Во Двор Духов, — уверенно говорит Гром и кивает для пущей убедительности. За неимением собственных вариантов, этот хотя бы имело место быть. Как говорится, на войне все средства хороши. То, как пройти к этому «загадочному» месту, майор, кажется, запомнит навсегда. Водитель подробно рассказал, что дом имеет две арки, что зайти можно в любую, но тогда нужно идти либо налево, либо направо. Информации оказалось много, и запомнить ее было сложно, так как мозг наотрез отказывался работать, однако Игорь приложил все усилия, чтобы не забыть даже самую мельчайшую деталь.       — …И после этого попадаешь в сам Двор Духов, — машина остановилась на Большом проспекте Васильевского острова рядом с домом номер пятнадцать. — Вот, приехали.       — Спасибо, отец, — Гром пожимает мужчине руку и выскакивает из автомобиля, но в последний момент разворачивается. — Чем я могу вас отблагодарить? Только денег у мен…       — Не надо денег, — водитель добродушно улыбается, проведя пальцами по седой бороде. — Лучше… Угости сигареткой и загадай достойное желание. Майор немного растерянно кивает и достает из внутреннего кармана куртки помятую пачку «Мальборо». Еще раз прощается с щедрым водителем и, повернув кепку козырьком назад, пересекает одну из арок, надеясь, что это действительно нужное место.

***

Венеция встретила их теплой погодой. Надо было видеть удивление Эвелины, когда она поняла, что Сережа, кажется, не шутил, говоря, что у него в Италии свой дворец. Потому что другой причины везти их сюда, вероятно, не было. Одинцова не переставала поражаться тому, как скромный, тихий парень, еще пару месяцев назад рассказывающей ей про картины Боттичелли, мог умещать в себе вторую личность и устраивать нечто… Подобное. Кажется, в тихом омуте и правда водятся одни черти. Неподалеку от места приземления их уже ждало несколько машин, в которые их тут же снова распихали. В этот раз Эва всю дорогу проспала, потому как во время перелета не сомкнула глаза ни на минуту, постоянно чего-то опасаясь и тревожась. А когда их автомобиль достиг места назначения, перед зелеными глазами, распахнувшимися в изумлении, открылся вид на огромный особняк, фасад которого подсвечивался множеством фонарей. И вправду не шутил. Внутри все было еще более роскошно, чем снаружи, что вызывало у Лины одновременно и восхищение, и страх. Она всю жизнь прожила в условиях, когда заказать суши или пиццу было дорогим удовольствием, так что о таких хоромах она могла только мечтать, но при этом она находилась здесь под риском смертельной опасности, что заставляло наоборот испытывать отвращение к такой роскоши. Прямо с порога их встретил… Разумовский. Только вот Эвелина не узнала в нем того забитого парня, с которым лечилась: уверенный в себе, с хитрой ухмылкой и сверкающими желтыми глазами. Это линзы? Рядом с ним стояла девушка с рыжими волосами, и Эва сразу поняла, что это Джульетта Джонс, его психотерапевт. Так хотелось позвонить Игорю, радостно сообщив, что она здесь, с ним, в Италии, как они и думали, только телефона у нее не было, да и вряд ли кто-то предоставил бы его ей. Одетые оба в красное, эта парочка была похожа на супругов-суперзлодеев из комиксов, чем на тех, кто действительно просто приветствует своих гостей в холле огромного венецианского «замка».       — Здравствуйте, мои дорогие гости! Добро пожаловать в мой прекрасный дворец, — тон Сергея был приторно-сладким, обволакивающим, дающим ложную надежду на то, что он искренне рад их видеть. — Не бойтесь, вас никто не обидит. Вы можете чувствовать себя здесь как дома. Если вам вдруг что-то понадобится, то вы можете смело обратиться за помощью к Олегу. Кажется, только сам Олег был не рад тому, что из него сделали девочку на побегушках, так как он нервно вздохнул и сложил руки на груди, однако ничего против не сказал.       — Идите уже, — Волков махнул рукой, приказывая нескольким людям из своего «отряда» взять по человеку и развести Юлю, Диму и Эву по разным спальням. Он шикает, когда Эвелина замирает на месте вместо того, чтобы начать переставлять ноги. — Ты стоять столбом будешь или что?       — Я ее провожу, — Джульетта мягко улыбается и, прося Лину следовать за ней, ведет ее вдоль длинных коридоров, иногда переглядываясь с Волковым. — Олег, ты можешь…       — Серый шкуру спустит, если кто-то из них удерет или попытается что-то сделать с тобой. Джонс смеется, опуская взгляд и, наконец, переводя его на Эвелину, у которой вся одежда выглядела как сомнительного рода косплей на героиню «Ходячих мертвецов», прищуривается. Конечно, никто ведь не церемонился, забирая Одинцову из квартиры Грома. Она выглядела еще более бледной, чем до этого, в больнице.       — Ты же Эвелина, верно? Можешь принять душ и переодеться, если захочешь. Это касается всего: если что, сообщай Олегу, — ловя на себе взгляд наемника, Джонс тут же исправляется: — ну, точнее, если очень будет что-то нужно — можешь обратиться вообще к любому человеку из компании Олега, они помогут. Если нужна психологическая помощь, я всегда в твоем распоряжении. Джульетта и Волков закрывают за Эвелиной дверь спальни, оставляя девушку наедине с собой и с шикарной большой кроватью. Только сейчас Эва почувствовала, как на самом деле устала.

***

Двор Духов представлял собой небольшой внутренний дворик размером два с половиной на полтора метра. Страшный сон клаустрофоба, потому что вокруг были высокие стены, заканчивающиеся окном в небо, которое, ко всему прочему, было частично перекрыто решеткой. «Только бы было то место… Только бы то», — в голове вертелось столько воспоминаний из месяца знакомства с Эвой, из аромата ее волос, из того вечера, когда они обнимались в ванной. Игорь вскидывает голову, смотря в небо, которое постепенно окрашивалось в желто-оранжевые оттенки из-за приближающегося заката, и глубоко выдыхает. Он не сказал Лине, что она ему небезразлична. Но скажет. Обязательно скажет, когда они снова встретятся. И, стоит ему об этом подумать, как несильный порыв ветра шумит в трубах и на удивление теплыми потоками обдает щеки майора. По спине пробегают мурашки. Все-таки, в этом месте действительно атмосфера какая-то... магическая. Зажмуриваясь, Игорь выпивает остатки сладкой воды и, выдохнув, смотрит по сторонам. Где-то в метре от него, на небольшой крыше над дверью в парадную, лежала коробочка, очень похожая на ту, что была в квартире Распутина. Приходится чуть разбежаться, чтобы допрыгнуть. Когда та оказывается у него в руках, Гром шумно выдыхает. Сердце заходится в бешеных скачках, становится тяжело дышать. Открывая ее, он видит там только телефон. На экране слово «нажми» со стрелочкой на приложение «Вместе». В горле мгновенно пересыхает от увиденного. Видео заставило Игоря нервно сглотнуть, шумно выдохнув, а потом медленно опуститься на землю. Ноги не держали, хотя бы от того, что он устал и вымотался, но больше всего — от происходящего на экране. Она, его дорогая, его родная и милая Эвелина, которая билась, подобно рыбе об лед, в этом треклятом гробу, возможно, была уже мертва. И все эти попытки пробежаться по всему Петербургу, спасти ее, вернуться к ней, признаться, были теперь сплошной пылью. Хотелось взвыть, послать Разумовского к черту, найти его и придушить, смотря в эти огромные, горящие ненавистью ко всему сущему, желтые глаза. Будто у него нет никого, за кого пришлось бы переживать. Будто бы этот рыжий ублюдок только и живет, чтобы сделать остальным больно.       — Эва, родная, прости, — с надрывом шепчет Гром, сжав в свободной руке кольцо Одинцовой, которое все это время было с ним. Плечи нервно подрагивали от усталости, от стресса, от тяжести свалившегося на него бремени в виде ответственности за жизнь девушки, которая была ему дорога. Нужно было двигаться дальше. Когда майор предпринимает попытку подняться, его телефон вибрирует в кармане от входящего вызова. Не нужно было даже быть экстрасенсом, дабы понять, кто это. Полицейский немного выжидает, прежде чем ответить. Не потому что он не мог совладать с эмоциями, а потому что не хотел показывать, что это видео ударило по нему слишком сильно.       — Мразь, — вместо приветствия выдает Игорь, скрипнув зубами, на негнувшихся ногах идя к выходу. Мест, где могла быть Эва, было тысяча в Петербурге, и если Разумовский хочет, чтобы Гром продолжил идти по его указке, лучше пусть не раздражает, а говорит по делу.       — Ну, что скажешь? Доволен встречей с Эвелиной? — голос Сергея как обычно пропитан ядовитым удовольствием, от которого хочется избавиться, хорошенько ударив рыжеволосого психопата по лицу. Давно пора кому-то выбить из него всю дурь.       — Я до тебя доберусь, ублюдок, и ты сам, на своей шкуре прочувствуешь, «как Эвелина», — рычит Гром, когда рыжий только забавляется, задавая вопросы про Лину.       — Не спеши бросать слова на ветер, Игорёк, иначе мое настроение может испортиться и… Эва так и останется на дне озера, а ты даже и не узнаешь, где она, — веселый тон быстро сменяется на угрожающий. Создалось впечатление, что то крылатое чудовище с зубастым клювом из склепа, которое майор видел в приступе галлюцинаций, сейчас снова вырвется прямо из трубки. — Тебе повезло, что я такой добрый. До скорой встречи, Игорь, — Разумовский протягивает гласные в последнем слове, после сбрасывая вызов.       — Как великодушно… — Игорь уже хочет добавить «подавись своей добротой», узнав, где на самом деле Эва, но вместо этого Чумной просто сбрасывает вызов, отправив очередное стихотворение с подсказкой.

«Чертова пустошь — угол мистический Слава дурная витает над ним… Вот и когда-то сеанс спиритический Здесь экс-фабрикант проводил. Пролетариат же в угаре убийственный Экспроприации акт замутил… Вот и попал Шакиниди таинственный Прямо под пули чекистских громил. Нет, не оставил колдун наш расстрелянный Новых жильцов, и по-страшному мстил! Ужас навел на халдеев мистический, Страхом расплаты марксистов крестил… Думаешь, все так просто, раз место буквально написано в первых строчках? А теперь подумай, что на самом деле случилось с телом Шакиниди после его смерти. Екатерингоф большой, знаешь…»

***

Её мутило. Было чувство, что целый день она каталась на каруселях, потому что голова кружилась с неимоверной силой. Эвелина смотрела себе под ноги, прислонившись лбом к выложенной плиткой стене, и наблюдала, как вода утекает в сток вместе с остатками пены и грязи, которую она, наконец, смыла с себя. Но это не означало, что вместе с прилипшей к коже некогда влажной землей смылись и все воспоминания о прошедшем дне. Это продолжало липнуть к телу, как назойливый банный лист, и никуда от этого было не деться. Все это Эва прокручивала в голове так же бесконечно долго и быстро, раз за разом, как потоки воды, вертящиеся вокруг слива, а потом убегающие вниз, в канализационные трубы. Одинцова провела в таком положении по меньшей мере полчаса, потому как ей казалось, что стоит ей отойти от стены, она упадет без сил, потеряет сознание и захлебнется. А еще казалось, что здесь, в этой маленькой душевой, самое безопасное место в мире. За ее пределы не хотелось выходить, потому что снаружи снова будет куча незнакомых лиц, куча здоровых наемников, которые готовы при любом удобном случае отдавить колено. Отвратительно. Лина чувствовала себя отвратительно. Было одно единственное желание — свернуться в клубок и сесть в уголке, надеясь, что здесь ее больше никогда не найдут и не потревожат. Но она ведь сильная, да? Девушка собирает остаток воли в кулак, выключает воду, выходит из душа, вытирается махровым полотенцем, им же оборачивается и… На этом ее сила заканчивается. Эвелина садится на пол, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя, как по коже стекают капли влаги с волос, поджимает ноги к груди и начинает плакать. Она не сильная. Нихрена не сильная. Ее единственный близкий человек, которым она дорожила больше, чем собой или кем-либо, сейчас за несколько тысяч километров от нее, и она даже не знает, жив ли он, потому что связаться с ним нет никакой возможности. Ей страшно. Эва будто оказалась в одном из своих ночных кошмаров, только этот в разы страшнее и ужаснее остальных, потому что происходит всё наяву. И даже некому защитить ее от этих кошмаров. Так что все, что она может — это тихо рыдать, сдерживая всхлипы в сгибе локтя, дабы никто не услышал этого. Только спустя десять минут Одинцова находит в себе силы подняться. Она смотрит в зеркало на свое отражение и горько усмехается. Словно опять очутилась в психбольнице: бледная кожа, потускневшие глаза, красные и опухшие от слез, следы от пальцев на шее. Не хватало только синяков от уколов с успокоительными для полного комплекта. Лина вздыхает, умывает заплаканное лицо прохладной водой и подрагивающими руками кое-как натягивает на себя одежду, которую принесла ей Джульетта, когда она сказала, что хочет принять душ. Эвелина выходит из ванной, едва переставляя ноги, и тут же хватается за ближайшую тумбочку, чувствуя, как дышать становится в разы сложнее и как сердце бьется быстрее, чем обычно. Нет, нет, нет… Только не это. Только не сейчас. В этот раз некому отвлечь ее от панической атаки. В этот раз нет рядом Игоря, который мягко проведет рукой по волосам и скажет, что он рядом, что ей нечего бояться. Все, на что хватает сил Эвы, это хрипло позвать Джульетту. Она не знала, было это слышно или нет, но после она лишь садится на пол у кровати и пытается сосредоточиться на обстановке вокруг. Сколько подсвечников на стенах? А сколько книг стоит на предпоследней полке в шкафу? Какого цвета их корешки? Взгляд бегал с одного предмета на другой, но ничего не помогало. Было страшно. Настолько страшно, что на пару мгновений ей показалось, что она снова оказалась в том гробу на дне озера. Только на этот раз ее никто не вытащит.       — Эвелина? Эвелина, ты меня слышишь? Одинцова закрывала глаза и задыхалась, видя крышку гроба в паре сантиметров от своего лица, ощущая духоту и сырость дерева, чувствуя грубую веревку на запястьях и лодыжках. Она открывала глаза и все еще задыхалась, видя просторную комнату, но понимая, что здесь она пленница и неизвестно, что ждет их всех. Стены с дорогими обоями будто приближались друг к другу, сдавливая между собой Лину, напоминая тем самым все тот же старый деревянный гроб. Они будто сжимали ее легкие, не давая сделать нормальный вдох. Даже голову вверх задрать не получалось, потому что потолок с роскошной люстрой на нем давил сверху, заставлял ее вжимать голову в плечи, лишь бы не раздавило. Руки от такой тесноты дрожали, как и все тело. Эва ощущала себя рыбой, выброшенной на берег приливом: дышать невозможно, но и сделать что-то для своего спасения она не может, даже сдвинуться с места, и остается только молча принимать свою смерть, имея возможность лишь смотреть и открывать рот, силясь поймать хоть чуть-чуть кислорода. Наверное, это была первая и самая сильная ее паническая атака за последний месяц. Одинцова прекратила принимать таблетки, потому что не видела необходимости: кошмары почти не преследовали ее, а триггеров никаких не возникало, чтобы заставить ее задыхаться. Но сейчас… Словно весь этот спокойный месяц обрушился на нее лавиной. Словно прошедший день, наполненный чередой кошмарных событий, стал катализатором. Ей было до трясучки страшно. Лина была уверена, что умрет. Видела перед глазами пробегающие картинки всех болезненных воспоминаний, всех возможных исходов, которые привели бы к ее гибели. Олег мог ударить ее слишком сильно, он мог задушить ее, они могли разбиться на машине, когда она его отвлекла, она могла задохнуться в гробу, могла умереть от голода и обезвоживания, могла умереть просто от изнеможения. Столько вариантов и все разом стали давить на ее и без того хрупкую, расшатанную психику, заставляя дышать тяжело и часто, обливаясь потом.       — Эвелина! Девушка даже не сразу замечает, когда в комнату входит Джульетта. Перед глазами все плыло от слез, она видела лишь размытый силуэт, не имея возможности сфокусировать взгляд на чем-то конкретном. Она прерывисто выдыхает, вздрагивая, когда руки Джонс касаются ее плеч.       — Ты принимаешь таблетки? Помнишь какие? — тихо спрашивает психотерапевт, опускаясь рядом с Эвой, осторожно прикасаясь к ее плечам. Таблетки?.. Какие таблетки?.. А, эти таблетки. Эвелина отрицательно крутит головой, с трудом произнося названия лекарств, которые ей нужно было принимать. Язык заплетался, голос дрожал, так что Джульетта наверняка с трудом смогла разобрать хоть одно слово.       — Нужно дышать ровно, Эва. Давай вместе: вдох, — Джонс глубоко вдыхает, все еще держа руки на девичьих плечах, — и выдох. Вдох и выдох. Не торопись, — Джульетта прикладывает ладони девушки к прохладному полу. — Чувствуешь, какой шершавый паркет? Текстуру ощущаешь? Попробуй переключиться на нее, не прекращая дышать. Одинцова позволяет приложить свои руки к полу, ощущая шершавую текстуру паркета, жадно проводя по ней кончиками пальцев, стараясь даже причинить себе легкую боль, чтобы сосредоточиться на чем-то другом. Глубокие, размеренные вдохи вместе с доктором помогают. Лина немного успокаивается и большими глотками пьет воду из стакана, который как-то оказался в руках Джульетты. За водой следуют таблетки. Джонс заверила ее, что это просто обычные успокоительные, ничего больше. Но пилюли были привычного размера и формы, что Эвелину снова невольно переносит на несколько месяцев назад, в больницу, где лекарства были неотъемлемой частью ее жизни.       — Поделишься тем, что случилось? — мягко, не настойчиво интересуется Джонс, вновь присаживаясь на пол напротив Эвы. — Я хочу только помочь тебе. Рассказывать свою историю Джульетте особого желания не было. Она ведь не Игорь, который выслушает ее в четыре часа ночи, сидя в старенькой ржавой ванне, и обнимет, прижав к себе. С другой стороны, она ведь врач, она точно знает, как помочь. Хотя Эвелина уже так привыкла к своему психотерапевту из больницы, что других воспринимать ей было сложно.       — Если вкратце, то с шестнадцати лет мой отец домогался до меня. Ничего больше, кроме прикосновений, он не делал. Разве что шрам на шее оставил, когда однажды я попыталась вырваться. На этом фоне у меня развился посттравматический синдром и паническое расстройство. Моя мать, фанатичка религии, посчитала меня бесноватой и упекла в дурку. Конец, — Лина жмет плечами и обнимает себя за ноги, прижимая их груди и устраивая сверху подбородок. С мокрых волос на одежду капала холодная вода, заставляющая ее то и дело вздрагивать.       — Понятно… — Джонс явно не осталась довольна таким сухим и кратким монологом, но давить не стала. — Ты… Склонна к каким-либо способам самоповреждения?       — Ага, склонна, — Одинцова криво улыбается, зажмуриваясь на пару секунд, решая умолчать о попытках суицида. — Раньше резала себе ноги, чтобы «очиститься» от прикосновений отца, сейчас уже давно не практиковала это, — она откидывается назад, прислоняясь спиной к кровати, и проводит ладонями по бедрам, облаченным в домашние штаны. Ткань была достаточно тонкой, чтобы она могла кончиками пальцев почувствовать наиболее глубокие шрамы. — Прекратила это делать, потому что оказалась в психбольнице и необходимость в этом пропала. А потом я встретила Игоря, и тогда даже панические атаки прекратились, — Лина грустно улыбается, чувствуя, как сжимается сердце, и понимая, насколько сильно она переживает за него и скучает.       — Что обычно тебе помогает справляться с паническими атаками? — от этого вопроса Эвелина непонимающе вскидывает бровь. Джульетта рвано выдыхает. — Вдруг меня не окажется рядом, а самой будет не справиться. Я расскажу… Юле, к примеру, и попрошу, чтобы она осталась с тобой в спальне. Эва даже выпадает на несколько секунд, прокручивая в голове варианты, которые могли бы помочь ей при панической атаке. Она никогда не задумывалась, что конкретно ей помогало. Лина просто пробовала все упражнения, которые ей советовал ее врач: размеренное дыхание, несильные пощипывания, сосредоточенность на других ощущениях, фигурах, предметах и так далее. Иногда она просто представляла себе то, что ей нравилось, и тогда паника сама сходила на нет. Но это при легких панических атаках. Когда же они были такими же сильными, как сейчас, она просто… Ей нужен был кто-то рядом. Кто-то, кто возьмет за руку и скажет, что ей ничего не грозит. Кто-то, кто посмотрит на нее добрым, но вечно хмурым взглядом голубых глаз, сдвинув брови к переносице. Так что Джульетта получает лишь какой-то смазанный, неоднозначный ответ.       — Ясно. Надеюсь, что ты не станешь делать ничего с собой в отсутствие остальных. Игорь, так или иначе, ищет тебя. Если я тебе понадоблюсь, то можешь позвать меня в любое время. В этот же момент раздается звук уведомления на телефоне, и Одинцова сквозь ткань брюк Джульетты замечает, как загорается экран смартфона. Может быть, это ее шанс? Ни у кого из пленных, кажется, не было с собой телефона, дабы невозможно было отследить геолокацию. Эвелина поднимает на Джульетту взгляд, полный надежды, и буквально подползает к ней на коленях, останавливаясь в паре сантиметров от нее. Она оглядывается на дверь, прислушиваясь, нет ли кого-то из наемников рядом, и только после этого вновь смотрит на лицо психотерапевта.       — Джульетта, можно одну единственную просьбу? Одолжите, пожалуйста, телефон, — хриплым голосом просит Эва, кладя руки на плечи рыжеволосой. — У всех нас их отобрали, так что вы — наша последняя надежда! Я просто позвоню или напишу Игорю, что жива и что со всеми нами все в порядке! Пожалуйста, — она смотрела точно Джонс в глаза, ощущая, как к горлу снова подступает ком и накатывают слезы. Но Джульетта смотрит на нее холодным, равнодушным взглядом — таким, как полагается настоящему специалисту.       — Сергей не погладит меня по голове, если я дам вам всем связаться с Громом, — достаточно спокойным, ровным тоном парирует Джонс, стараясь не смотреть в глаза Одинцовой. Доктор встает, собираясь уходить, но Эвелина в последний момент успевает схватить ее за запястье, не давая уйти.       — Пожалуйста! Мне нужно всего лишь услышать его голос! Прошу, Джульетта, умоляю! Сережа даже не узнает, что я звонила Игорю!       — Нет. Извини, но мои полномочия ограничиваются психологической помощью, а не телефоном, с которого вы все по очереди поговорите с близкими. Извини, Эва, — ее слова обрубают последнюю надежду на спасение, словно упавшее сверху лезвие гильотины.       — Вот вы… Сука, — рычит Лина и, так и сидя на полу комнаты, наблюдает, как Джульетта выходит в коридор, делая вид, что не слышала оскорбление с ее стороны. Ничего, они все в конце концов окажутся в одной лодке. И Джульетта со своим высокомерием тоже.