Оленёнок

«Чертова Пустошь» встретила Игоря холодом, почти непроглядной темнотой вечера и гробовой тишиной. Будто здесь было кладбище, а не просто парк, где могли отдохнуть и пройтись люди. Но он сам виноват. Нужно было снова попытаться поймать попутку, на крайний случай — вызвать такси, а не бежать своим ходом к месту назначения, останавливаясь на передышку и теряя время. Гром прикусывает губу, стараясь вспомнить все предыдущие места их встречи с Разумовским, его загадки и все, что их связывало в одну цепочку, понимая, что следовать стоит той же тактике: историям. Насколько он помнит, Екатерингоф всегда был окутан мистикой, поэтому этим местом заинтересовался Шаканиди, увлекавшийся спиритизмом и всем паранормальным. Позже его расстреляли, а тело сбросили в один из прудов. К слову, сделал это человек по фамилии Либерзон, который был душевнобольным. Какое удивительное совпадение. Получается, ему придется лезть в пруд. Только в какой именно? Майору пришлось пересмотреть видео, оставленное Разумовским, еще не один десяток раз, чтобы понять, в каком конкретно месте оно было снято. И каждый раз его сердце разрывалось от криков Эвелины, от ее слез. Может, она уже была мертва, и тогда Игорь будет винить себя до конца жизни. Наконец, картинка на экране смартфона совпадала с реальностью. Гром принялся скидывать с себя всю одежду вплоть до нижнего белья. Холодный ветер тут же пробрал до самых костей, вызывая дрожь во всем теле. Ничего, бывало и хуже. Ради Эвы он готов был хоть в огонь броситься. Вода была ледяной. Настолько, что его ногу сводила судорога при попытках проплыть чуть дальше от берега, чем на несколько метров. Майор дважды возвращался, чтобы отдышаться, размять мышцы. Он глубоко вздыхал, набирая в легкие как можно больше кислорода, чтобы снова начать нырять. И с каждым разом ему казалось, что минуты утекают, подобно этой самой воде, сквозь пальцы. Пока он тут прохлаждается, его родной человек, ради которого он хотел пожертвовать жизнью, задыхается и умирает в муках, где-то здесь, в озере, черт возьми. Но иначе, если он не даст организму привыкнуть, печальные последствия будут у обоих. Возможно, он даже не выживет в конце этого «квеста», когда откроет крышку, в надежде увидеть, что его Эва там. Игорь проплыл пару метров, потом задержал дыхание и, нырнув, стал осматриваться. В тусклом свете было сложно различить, есть ли в пруду нужный ему гроб, но спустя несколько таких погружений он все-таки смог спокойно рассмотреть все, что было вокруг: его взгляд, пусть и не сразу, зацепился за темный ящик, к которому Гром поспешил подплыть, потянув на себя. Тот оказался слишком тяжелым, чтобы просто его поднять, пришлось тащить его по дну, иногда поднимаясь, чтобы глотнуть воздуха, возвращаясь и продолжая двигать плохо обтесанный гроб к поверхности. Еще один маленький рывок и, глотая ртом воздух, давясь и кашляя от воды, отплевываясь, Игорь оседает на землю. Несколько секунд он смотрит на хлипкую крышку, боясь заглядывать туда, где было подозрительно тихо. Кем-то здесь заботливо была оставлена монтировка, присыпанная землей. Видимо, Волков постарался облегчить работу. Недолго возясь с хлипкими, уже погнутыми гвоздями, Гром распахивает ящик и, задерживая дыхание, смотрит на его содержимое округлившимися, слегка красными после ныряния глазами.       — Мразь… Эвы там не было. Только несколько камней, которыми был обложен старый, пожелтевший скелет, видимо, даже не настоящий, в ребрах которого торчала записка. Майор дрожащими, не столько от холода, сколько от волнения, пальцами поддевает край бумажки. Оказалось, что это даже не записка, а фотография, на обороте которой было выведено «шалость удалась», с пририсованной мордашкой волка. Шалость? Шалость, да? Прекрасно! Гром рычит, тянется к одежде и, наспех надевая джинсы, поднимает трубку, когда там высвечивается уже знакомый номер Чумного. Его голос звучит противнее, чем звук ногтей по школьной доске.       — Рад слышать тебя, Игорек, — начинает Сергей, расплываясь в довольной улыбке. — Что, Эвелина не дождалась тебя и убежала раньше времени? Какая жалость. Или шалость, — он хихикает, заставляя Грома в гневе сжимать и разжимать кулаки. Майор рычит в трубку, слушая такой громкий голос, который буквально резал без ножа, упоминая Одинцову. Почему он смеется? Почему издевается над его попытками быть просто человеком? Зачем ему это вообще нужно? Из-за заключения? Но на что Разумовский надеялся, когда пытался быть «героем»? Что все будет нормально? Что его не посадят, что он не будет вынужден скрываться? Если уж сбежал, то заткнулся бы и сидел смирно. Но нет, Сергей будто специально измывался над его выдержкой. Играл, как кошка с мышью. Ему нужно было научиться дорожить кем-то, кто рядом. Как минимум, той докторшей, которую он увез, если она еще жива. А то будет неприятно, если по итогу этот рыжеволосый ублюдок умрет на ее руках. Или наоборот. Игорь выдохнул, приводя мысли в порядок. Хотелось громко выругаться, но он сдерживается, прикусывая губу чуть ли не до крови, чувствуя, как та отдает резкой болью после этого укуса. Это возвращает ему самообладание. Пусть и ненадолго. И с каждым его новым словом желание сдавить эту поганую шею было сильнее. У него не только Эва. У него Дима и даже Юля, черт подери. И кто знает, что он еще там придумал для них.        — Где они? Что за игры ты, блять, устроил здесь?!       — А тебе что, не нравится играть в игры? Очень жаль, потому что я их люблю, а значит ты будешь играть вместе со мной. У тебя просто нет выбора. Ты же не хочешь, чтобы твои друзья пострадали, верно? Поэтому лови следующую подсказку и наслаждайся видами ночного Петербурга. Согласись, что в это время суток он особенно прекрасен.       — Если с кем-то из них… Он не успевает договорить. Сергей сбрасывает вызов, оставляя Игоря стоять, сжимая в руках телефон и шумно дыша. Ему становилось противно, почти до першения в горле, говорить с тем, кто виноват во всех грехах. Говорить с человеком, что буквально обрекал на смерть многих невинных людей. Просто чтобы… Что? Чтобы поиграться в Бога? Чтобы показать, что он герой? Чтобы показать, как он нужен Петербургу? Только ничерта он не нужен Петербургу. Хотя… Это ведь уже даже не попытка помочь городу, это просто попытка заставить его бегать, будто от роя пчел. Пока Гром натягивал на мокрое, продрогшее от холода тело одежду, Разумовский «порадовал» его новой подсказкой:

«Есть в Питере, на Васильевском острове, Загадка одна, что не даёт мне покоя Уж много годов… Она тайной согрета… То — Башня грифонов!.. В одном из дворов В 11 метров стоит высотой кирпичная кладка, Считаясь трубой в «Квартале Аптекарей». Мистикой, тайной она известна давно, В ней создано было грифонов гнездо, Их кровь брал для опытов некий алхимик, Держащий аптеку, по имени Пель… А в кладке кирпичной каждый кирпичик Имел свою цифру, а значит, и цель! Говорят, временами цифры менялись Своими местами… И каждый здесь мог Получить прорицанье на жизненный срок… Прорицанья сбывались… А жуткая тайна На века оставалась…»

«Блять», — в голове больше ничего другого не вертится. Ему больше не удается поймать попутку, приходится все же вызвать такси. Денег на карте едва хватает на половину пути, поэтому Игоря высаживают в центре города, откуда он был вынужден идти пешком. Повезло, что в этот раз было сразу понятно, что в тупой загадке Разумовского идет речь о Башне Грифонов. Где-то на середине дороги его дыхание сбивается, Грому приходится опуститься на ближайшую скамейку, тяжело выдохнув. Тело ломило не то от холода, не то от того, что он так и не отошел до конца от цианида. Майор принимает на лавочке горизонтальное положение. Всего пару минут полежит и пойдет дальше. Но, стоит ему лишь раз моргнуть, как он погрузился в непродолжительный сон.

***

Вспомнилась Эвелине притча, которую им однажды рассказал преподаватель философии в институте. Там говорилось про овцу, предавшую своих сородичей и примкнувшую к стае волков. Какое-то время они принимали ее за свою, но когда случился голод, овца оказалась среди тех, на кого волки охотились. Короче говоря, Джульетта могла сколько угодно строить из себя холодную суку, у которой здесь полно привилегий, потому что она, по всей видимости, спит с Сережей, но в итоге-то она окажется в том же положении, что и они. Эва это чувствовала, а чувства ее еще никогда не подводили. И Олега это, к слову, тоже не обойдет стороной. Они все окажутся в одной лодке, только помогать им уже никто не захочет. Око за око, зуб за зуб, все дела. Нет, она никогда не была злопамятной, но пожалеть телефон для той, кто чуть не задохнулась, потому что пережила за прошедший день кучу дерьма, и теперь просила лишь об одном звонке, да что там звонке, об одном сообщении, дабы удостовериться, что дорогой для нее человек жив, было уже слишком. Ничего, позже Джонс пожалеет об этом, когда Разумовский окончательно слетит с катушек и начнет свою игру уже не только с Игорем, а со всеми ними. «Извини, Эва», — передразнивает девушка, когда Джульетта уходит из ее комнаты, на негнущихся ногах вставая с пола, чувствуя, как колено простреливает резкой болью. Адреналин больше не бьет через край, и теперь все те повреждения, которые оставил ей Волков, начинают проявлять себя. Нога болела больше всего. Эвелина садится на кровать и задирает штанину, замечая на колене приличных размеров синяк. Она легонько касается места ушиба и шипит сквозь стиснутые зубы — оно еще и чуть припухло. Эва с ногами забирается на постель и тяжело вздыхает, прикрывая глаза, собираясь поспать хотя бы пару часов. Сон, однако, был неспокойный. Одинцова много раз просыпалась от посторонних шумов за дверью и в комнате, хотя никого рядом не было. Ворочалась, пытаясь удобнее устроиться, но без противного скрипа старых пружин засыпалась уже не так легко. А если она засыпала, то ей снились кошмары, даже несмотря на принятые таблетки. Ей снилось, как они все умирают. Как умирает она, лежа на руках у Игоря, как умирает Игорь, лежа на руках у нее. Она видела собственные ладони в его крови и задыхалась сначала во сне, а потом и наяву. Видела, как умирают они оба, так и не сумев выбраться из этого треклятого особняка. В конце концов, окончательно Лина проснулась только ближе к вечеру. Напольные часы показывали половину восьмого вечера. В комнате был полумрак, освещаемый только небольшими лампами, стоящими на прикроватных тумбочках. За окном была темнота, но при этом город еще не спал, потому что даже через оконное стекло она слышала, как с улицы раздается какая-то музыка. Эвелина сонно поднимается с постели и потягивается, ощущая, как ломит все тело после сна. Будто и не спала все это время, а кто-то бил ее палками. То же было и с головой, которая жутко гудела. Она всегда ненавидела спать днем, потому что чувствовала себя после этого еще хуже, чем было. Эва, осторожно приоткрывая дверь комнаты, выходит в коридор, где ее тут же встречает наемник с дредами. Он, заметив, что она собирается пойти куда-то, сразу спрашивает, куда и зачем. Одинцова бросает только тихое «на кухню» и, прихрамывая, шлепает босыми ногами следом за наемником, который проводил ее в нужное место. Она до последнего надеялась, что там никого не будет, однако свет, проникающий в коридор из кухни, говорил об обратном. Лина ожидала увидеть там кого угодно, даже Сережу, но только почему-то не Олега. Сперва она шарахается обратно к двери, потому что перед глазами всплывают картины того, что он делал с ней, но после приходит осознание, что он не причинит ей вреда здесь, потому что так сказал Разумовский. А Разумовского на территории особняка слушались все.       — Пиво будешь? — внезапно спрашивает Волков, отчего девушка еще сильнее жмется к стене, растерянно моргая. Наемнику приходится со вздохом повторить свой вопрос и покрутить в руке стеклянную бутылку.       — Б… Буду, — коротко выпаливает Одинцова и, получая в ответ кивок на холодильник, берет оттуда закрытую бутылку. Все по-итальянски, нихрена непонятно. Но главное, что пиво. Лина сто лет его не пила, потому что то с таблетками не шло, то Игорь осуждающе на нее смотрел. Эвелина садится на барный стул, который наемник успел подтащить поближе специально для нее, и молча протягивает Олегу свою бутылку. Он без слов понимает, а потому уже через пару секунд отдает обратно в ее руки, но уже без крышки. Она благодарит его, а после делает пару глотков и хмурится, зажмуриваясь на мгновение. Темное, крепкое. Такое она пробовала всего пару раз, и не сказать, что осталась в восторге. Но сейчас грех было жаловаться.       — Почему ты еще здесь? Почему не уедешь обратно в Питер? Или ждешь от Сережи очередного указания утопить кого-то из нас в гробу? — Эва ухмыляется на один бок, подперев рукой голову, и отпивает еще немного пива.       — У меня есть обязанности, что нужно исполнить, — Волков делает паузу, опускаясь взглядом на колено, которое сам же чуть и не раздавил, хмыкнув. Одинцовой от этого взгляда стало почему-то неуютно. — Погоди. Лина только удивленно вскидывает брови, смотря, как наемник вдруг всполошился и начал набирать лед из морозилки, а потом оборачивать его в полотенце. Эвелина думает, что это, может быть, для охлаждения пива или… Еще чего-нибудь, но вместо всех ее предположений Олег, вернувшись на свое место, подхватывает ладонью ее ногу. Эва машинально дергается и прерывисто выдыхает, замирая на секунду, как мышка перед хищником, на что Волков только тихо цокает. Он ничего такого ей не делает, только задирает штанину и осторожно прикладывает к колену своеобразный компресс, отчего Одинцова шипит. Боль смешивается с холодом, что не приносит каких-то приятных ощущений. Лина немного приспускает ткань домашних штанов, чтобы не было видно порезы, и снова берет в руку бутылку.       — Так болеть меньше будет, — тихо бормочет наемник, вертя в свободной руке бутылку, добавляя: — Я… Хотел извиниться. Сама понимаешь — у меня работа такая. И мне нужно ее выполнять, чтобы… Ну… Знаешь, семью кормить, все дела. Эвелина едва не давится пивом, когда слышит извинения со стороны Волкова. Неожиданно, но приятно. Пусть он и выглядел устрашающе, оказалось, он не был последней сволочью. Он был как волк — большой, страшный, опасный, но за своих горой и со всей душой. Она не была «своей», но доброту со стороны наемника все же чем-то заслужила.       — Все нормально, не парься. Поболит и пройдет. Я, конечно, тоже хороша… — Эва неловко потирает шею свободной рукой, вздыхая. — Прости за… Ухо, за телефон и за… Пожелание сдохнуть. Ты же тоже меня понять должен.       — А? — махнув рукой с бутылкой, чуть улыбаясь, Волков тихо усмехается. — Я уже почти забыл, что ты мне чуть ухо не откусила. Ерунда, бывало и похуже. Ты хотя бы глаза мне не выцарапывала во время поездки, а то бывали и такие случаи. Эвелина уже хочет отпить пива, но в последний момент останавливается, с легкой улыбкой смотря на Олега.       — Считай, квиты. Так что давай выпьем за перемирие. И за семью, конечно же, — Одинцова стукается горлышком своей бутылки об горлышко бутылки Волкова и делает несколько глотков.       — За семью, — пряча вздох в звоне стекла, наемник отпивает свое пиво, почти опустошая бутылку.       — Не думала, кстати, что у тебя семья есть. Кольца-то на пальце нет. Одинцова не раз заметила, как Олег то и дело поглядывает на перевернутый экраном вниз смартфон. Значит, не хотел, чтобы кто-то видел, какие уведомления ему приходят. Вероятнее, в его случае он не хотел, чтобы видели, кто ему пишет. Она сама так делала, когда её надоедливые одногруппники вытягивали шеи и совали свой любопытный нос в её сторону всякий раз, стоило телефону завибрировать. Как хорошо, что она уже закончила учебу. Плохо, что почти сразу после этого её упекли в психушку. Ей даже подумалось, что, может, стоит попросить телефон у него, но именно в этот момент колено прострелило очередной волной боли, красноречиво намекая, что Волков одной рукой без труда мог бы ее задушить. Заметила, но не решилась спросить, что его так тревожит, что он частенько кидает в сторону косые взгляды и едва заметно передергивает плечами. Они еще слишком трезвые, чтобы изливать друг другу душу. Быть может, чуть позже, когда пиво немного возьмет. Хотя у нее уже голова слегка шла кругом, потому что «Гараж» и «Эсса» даже рядом не стояли по сравнению с этим пивом. Возможно поэтому, когда они чокнулись и сделали несколько глотков прохладного напитка, Лина мгновенно погрустнела, осознав ироничность ситуации. Она предложила выпить за семью, хотя у нее этой самой семьи, как таковой, не было. Даже близких друзей у нее не осталось, чтобы она могла смело приравнивать их к семье.       — Серый моя семья, с лет… Девяти-десяти. Мы в приюте познакомились и с тех пор не разлей вода. Удивительно даже, потому что мы… Такие разные. А сейчас он вообще на себя не похож, — Волков трет переносицу пальцами и грустно улыбается. — Но я все равно ценю его и люблю, как брата.       — Хотелось бы мне иметь нормальную семью. Пускай бы она даже из одного человека состояла, как у тебя, — Эвелина поджимает губы и свободной рукой поправляет лед на ноге, которая продолжила покоиться на бедре у наемника. — Потому что моя принесла мне только постоянные упреки, ругань, проблемы с головой, год в лечебнице и шрамы, — девушка кивнула, намекая, что заметила взгляд Олега, устремленный на ее порезы, вынуждая того спрятать стыд за очередным глотком пива.       — Но вообще… Говоря о семье, я имел в виду не Серого, а свою невесту, поэтому о кольце ты… верно подметила, его нет. Пока. На губах Волкова заиграла непривычно смущенная, в то же время довольная улыбка. Эвелина выпивает еще пива и чуть ли не ложиться на столешницу, положив голову на руку, смотря на мужчину с детским любопытством.       — А как ее зовут? Вы давно уже вместе? Она вообще знает о твоей работе, или сама тоже в этой сфере крутится? — Эва замолкает, чувствуя себя невероятно глупой под пронзительным взглядом Волкова, который говорил сам за себя. Она задает слишком много вопросов. — Прости, это все пиво. Можешь не отвечать.       — Саша ее зовут. Но… Ты уверена, что хочешь говорить обо мне, когда у тебя проблемы, — он кивает на ее ногу, всем своим серьезным видом, прищуром и тихим голосом показывая, что это куда более важно, чем семья наемника. Одинцова только отмахивается, вызывая у Олега ворчание себе под нос. — Мы с Саней знакомы еще с юности. Там нечего особо рассказывать. Да и у стен есть… Уши. Сама понимаешь. Переживем это все — поговорим, — звучало это все как-то обреченно. Будто даже сам Волков не знал, чем закончится их «отпуск» в Италии. — А что насчет тебя? Вы с майором Громом… Ну, ты понимаешь, о чем я. Эва вдруг резко краснеет, когда наемник упоминает Игоря и отношения между ними. Она вспоминает два их поцелуя, какие-то полуромантические прогулки по городу, шаверму на крыше и… Не может дать никакого толкового ответа, потому что сама не знает, что там у них. Очевидно, оба чувствовали, что нравились друг другу, но никто не осмелился первым в этом признаться, а значит ничего больше дружбы или… Деловых отношений между ними не было. Да и быть не могло, наверное. Она-то может и влюбилась в него до безумия, как школьница влюбляется в своего молодого и красивого учителя истории, думает, что он тот самый, первый и единственный, однако… Может, сейчас Гром что-то к ней испытывал, но это быстро пройдет, она уверена. Как минимум потому, что разница в их возрасте — одиннадцать лет.       — Да не красней ты так, будто я спросил что-то из ряда вон выходящее. Про меня поговорили, давай теперь про тебя, — Олег ухмыляется на один бок и вновь делает глоток пива.       — Да ну тебя, волчара, — смущенно и от этого недовольно бормочет Эва себе в сгиб локтя, пряча горящие огнем щеки. Она обреченно вздыхает и поднимает голову, чувствуя на себе выжидающий взгляд Волкова. — Ладно, ладно… Было у нас пару поцелуев, но не более… — Лина вспыхивает еще сильнее и бурчит тихое «да пошел ты», когда Олег начинает посмеиваться. Она сейчас со стыда тут сгорит, а он еще и хихикает. — Между прочим, меня выписали из больницы под его согласие об опеке, так что он официально, типа, моя нянька. И вряд ли няньки будут мутить с теми, за кем приглядывают. Так, чмокнут несколько раз в лоб в виде утешения и все.       — Но вы целовались. А значит, у него есть какие-то чувства к тебе. Если верить Серому, то Игорь очень привязывается к людям. А ты была… «Помечена» как его пассия, так что делай выводы сама, — Олег пожимает плечами. Он не должен был вот так просто общаться с заложниками, но почему-то внутри было чувство, что и ему, и ей необходим был этот разговор.       — Ну целовались и целовались, что с того? Сегодня пассия, а завтра снова девочка из психушки. Такие, — Эвелина выделила голосом это слово, дабы передать все то, что чувствовала к Игорю, — как он, не влюбляются в таких, как я. Ему больше подходит кто-то вроде… Вроде Юли. Она вся такая, — девушка стала руками показывать в воздухе невидимые формы Пчёлкиной, — грудь, талию, бедра, — а затем тяжело вздохнула. — А я… Ну, ты сам видишь.       — Игорь Гром, насколько я понял, не из тех, кто «просто целуется», — Олег сделал движение рукой, в которой была бутылка, обозначая ветреность. — Ну, в смысле, он не вот такой вот. С другой стороны — тебе виднее, с ним жила ты. Эва скрывает прилив смущения и грусти очередным глотком пива, на этот раз отпивая даже больше, чем обычно. Она и сама не знала, чем именно Гром ее зацепил. Своей простотой, наверное. В хорошем смысле. В нем не было напыщенности, не было спеси, он не кичился своим званием, как, наверное, на его месте сделал бы кто-то из ее ровесников. Прилагательное, которое идеально описывает майора — домашний. Даже несмотря на то, что дома он бывает крайне редко. Когда Одинцова смотрела на него, то в груди появлялось необъяснимо теплое чувство, будто он был эпицентром уюта, будто он распространял его на всех остальных. С ним не хотелось ходить по ресторанам, не хотелось пить шампанское при свечах, не хотелось чего-то… Пафосного. С Игорем хотелось побыть дома, приготовить вместе ужин, погулять за ручку на закате, а потом просто смеяться с его забавных историй со службы. Он дарил ей то, чего у нее никогда не было — дом, семья, поддержка и забота. Но, быть может, это все ее фантазии. Ее мечты, ведь у нее никогда не было отношений. Какова вероятность, что она просто идеализирует Игоря? Из мыслей о Громе Лину вырывает Олег и его смущенная, но до жути довольная улыбка. Он буквально светился, подталкивая к ней телефон с открытой на нем фотографией. Она взяла мобильник в руки, чтобы получше рассмотреть изображение, и чуть не растаяла от умиления в эту же секунду. На фотокарточке был Волков, счастливо улыбавшийся и прижимающий к себе девушку, которая счастлива была не меньше его. Они так гармонично смотрелись рядом друг с другом, будто были созданы, чтобы стать парой.       — Вот, — Волков трет тыльной стороной ладони слегка покрасневшие щеки, — Саша.       — Это… Это… — Эвелина зажимает себе рот ладонью и сдвигает брови вверх, пока внезапно подступившие слезы застилали обзор. Фотография была настолько очаровательной, что она просто не удержалась. Она действительно искренне радовалась за человека, который ее чуть не убил? — Это так мило! Вы просто идеальная пара! Боже… И дети такие красивые будут… Все, забери! — Одинцова отдает смартфон обратно черноволосому и всхлипывает, стирая влагу со щек, после усмехаясь. — Прости, я не знаю, почему я так реагирую. Просто я рада, что у вас все хорошо. На самом деле Эва прекрасно знала, почему так растрогалась от снимка. Она соскучилась по Игорю, она переживала за него, потому что не знала даже, что там Сережа ему устроил. Могла только догадываться о том, через что ему приходится проходить ради всех них. Ей хотелось закрыть глаза и почувствовать, как сильные руки майора обвивают ее со спины, как он целует ее в плечо, вызывая щекотку и хихиканье, как они подолгу целуются в старой ванне. Хотелось вот этого. Хотелось какой-то стабильности, уюта, чтобы она могла заходить в квартиру и говорить «я дома», а не дрожать от страха быть снова облапанной и униженной. Чтобы там ждал любимый человек. И именно осознание, что Волков вернется к своей возлюбленной и все у них будет хорошо, заставило ее расчувствоваться. Потому что с большой вероятностью у них с Игорем так не выйдет. Либо она умрет, либо он.       — Поторопилась ты, подруга, с детьми. Да и какие дети с моей-то профессией?       — Подруга? — Лина вскидывает брови и удивленно смотрит на Олега, который, кажется, ничего такого в этом не видел. — Напомнить тебе, друг, что день назад ты направлял на меня пушку? — девушка начинает смеяться, осознав всю комичность ситуации. Правда, аж до слез. Закрывает лицо ладонями, пока смех чуть не стихнет. — Раз подруга, то номер мой запиши. После этого дерьма сто процентов будет желание упиться в слюни, и у тебя будет компания.       — Ну, ты хотела, чтобы я разбился на машине, так что… один-один, нет? — подмигнув и сделав несколько больших глотков из бутылки, Волков морщится, понимая, что голова действительно начинает чуть кружится. — Номер? — возвращая себе телефон и печатая, вслед за диктовкой Эвелины, цифры, Олег хмурится. — Только не помри тут, а то пить не с кем будет. Шучу. Грустно будет умереть в Венеции, не увидев самой Венеции, верно?

***

Усталость взяла свое. Он отключился, едва смог расслабиться, но чувствовал, что силы ничуть не восстанавливаются, а скорее наоборот — ему стало только хуже. Плечи ныли, голова раскалывалась после яда, а надоедливый телефон, что разрывал тишину, заставил Игоря недовольно поморщиться, пытаясь сообразить, где он вообще. Только спустя несколько секунд пришло осознание, что он все еще подопытная крыса. Он все еще тот человек, который должен бегать по городу, доставать ответы на загадки и… Что? Выполнять поручения чокнутого психопата в «маске попугая»? Чудесно. Он просто дает десять из десяти своей жизни.       — Проснись и пой, Игорек, — веселым и бодрым голосом начал Разумовский, на что в ответ получил злобное ворчание Грома. — Смотрю, неплохо ты там на скамеечке устроился. Не первый раз, что ли? И как, удобно? Может, мне тоже попробовать? Выглядит как неплохой способ терапии, — он едва сдерживал довольные смешки, видимо представляя, какое перекошенное раздражением и гневом было сейчас лицо майора.       — Блять, Разумовский…       — Слушай, — перебивая полицейского, тянет Сергей, вздыхая, — я понимаю, что находится в естественной среде обитания очень комфортно, но часики тикают. Когда я сказал, что не трону никого из твоих близких, значит, я вообще к ним не прикоснусь. Отсюда ты можешь сделать простой вывод, что чем дольше ты возишься с загадками, тем дольше они сидят без еды и воды. Что он сейчас сказал? Что если он не станет ничего делать, то Сергей тоже ничего не сделает? Не позволит его друзьям пить или есть? И какой же тогда смысл? Игорь прикусил губу, так больно, что сам же зажмурился от неприятных ощущений.       — Какой же ты… Уе… На той стороне провода послышался женский голос, стук кружки о стол и слова «на, пожуй кофе просто так, или иди спать», из-за чего Игорю пришлось замолчать, прислушиваясь. Неужели действительно та женщина из клиники, которая лечила Разумовского, стала не только любовницей, но и сообщницей? Интересно, сама-то Джонс понимает, что по итогу она попадет за решетку? Вряд ли. Или она настолько ослеплена чувствами к своему рыжеволосому уголовнику, что ей совершенно плевать, что будет дальше с ней и с остальными? Гром медленно поднимается со скамьи, борясь с головокружением. Тело отдает неприятной, ноющей болью. Приходится покачнуться и снова сесть. Следующая попытка встать сопровождается его протяжным стоном облегчения, что плечи перестали ныть, когда полицейский выпрямляется.       — Так что советую поторопиться, если хочешь забрать потом всех своих друзей, а не только часть из них. Чао!       — Для тебя все это игра, Разумовский? — мужчина кашлянул, ковыляя дальше. Ему нужно было дойти до места назначения, но при этом хотелось еще пару часов поваляться на ровных скамейках в парке. Всяко лучше, чем слушать бред сумасшедшего из Европы. — Ты думаешь, что это нормально?! Но тот уже отключается. Ему абсолютно плевать, что о нем думают. Ему всегда было плевать. В этом весь Сергей Разумовский, выходец из приюта с высоким чувством собственной важности. Он не хочет слушать остальных. Он вершит правосудие, делает так, как считает нужным. Для него нет черного и белого в его поступках, потому что он считает, что все делает правильно. Впрочем, Игорь уже не был уверен в том, что Сергею всего лишь нужно «правосудие». Это была месть. Для него. И непонятно, стоила ли она стольких жизней, которые сейчас были в руках маньяка, подобно пешкам, или нет. Мысли отвлекают, он спешит, уже ускоряя шаг, к Башне, которая должна была стать следующим пунктом, а мысленно возвращается к тому вечеру, когда они вышли от Прокопенко. К тому, как Эвелина обняла его, как поцеловала. Как его сердце тогда пропускало удары. Стоило еще тогда признаться в чувствах.