Оленёнок

Удивительно, как многое меняется, если ты видишь смерти близких. Игорь не мог прийти в себя первые часы после того, как их забрали из «замка» Разумовского. Он просто сидел на больничной койке, смотря в одну точку, ожидая новостей и вновь пересказывая местной полиции историю его прибытия в Италию и «мора» Сергея. Он даже плохо помнил, выжил ли Волков, куда увезли Джульетту и что сделали с телами погибших. Он просто сидел, уставившись в пол, понимая, что навсегда потерял большую часть близких людей. Утратил почти все просто из-за игры Чумного Доктора, из-за его непреодолимого желания показать свое превосходство, отомстить. Но больше всего из-за его больных мыслей. Не зря все-таки его в психбольницу упекли, а не за решетку. Он даже почти потерял Эвелину и, кажется, утратил себя. Гром не мог поверить, что из-за него умерло столько людей. Те, кого он любил. Те, кем дорожил. Его бил озноб не от холода, а от того, что он натворил. Вина за них всех — на нем. Он видел и слышал, как все эти люди мучились в предсмертной агонии и умирали, и ничего не сделал. Не убил Разумовского, хотя мог. Ни тогда, ни сейчас. Только он во всем виноват. Только ему теперь нести ответственность за случившееся. И вряд ли семьи, которым придут их дети, супруги или возлюбленные в гробах, будут счастливы услышать, что виной тому просто дружба с майором полиции. Проблема была еще и в том, что Эвелина из-за пережитого потрясения почти сразу отключилась, и поговорить с ней так и не удалось. Тело ныло, обезболивающие, которые ему дали, не особо помогали, и расслабиться Игорь смог только тогда, когда ему наконец-то разрешили устроиться в кресле в палате Одинцовой. Его не тревожило даже то, что пришлось спать сидя, потому что он нормально не спал уже… Трое суток? Те часы в самолете и полтора часа на лавочке в парке — это не сон-то толком даже. Эвелина очнулась, когда едва светало, и поняла, как сильно раскалывается голова. Все произошедшее казалось страшным сном, однако наличие капельницы, прикрепленной к руке, говорило об обратном. Рядышком в кресле сидел Игорь, склонив голову на грудь, и негромко посапывал. Эва опустила взгляд ниже и увидела, что он, кажется, не выпускал ее руку из своей всё то время, что она проспала. Она готова была снова заплакать, но создавалось ощущение, что все слезы она выплакала во время жестокой игры Разумовского. Вместо этого Одинцова сжала ладонь Грома, чем ненароком разбудила его. Он пару секунд сонно хмурился, пытаясь понять, что произошло, а после облегченно выдохнул и слабо улыбнулся, придвигаясь чуть ближе. Одинцова приподнялась и обняла майора свободной от капельницы рукой, утыкаясь ему в шею. Он сделал то же самое в ответ, но совсем осторожно, явно боясь сделать в очередной раз слишком больно. Наконец-то все закончилось.       — Прости, — единственное, что в тот момент выдавливает из себя Игорь, жмурясь. — Прости за то, что пришлось все это пережить.       — Ш-ш-ш… — Лина успокаивающе гладит его по волосам на затылке и качает головой, прикрыв глаза. — Не будем об этом. Всё хорошо. Конечно, ничего на самом деле не было хорошо. Но Эвелина прекрасно понимала, что вины Грома в том, что произошло с ними, точно нет. Эта ответственность целиком лежит на плечах Разумовского, которого, девушка надеялась, посадят в тюрьму. И на этот раз без возможности сбежать. Теперь ведь… Больше нет его лучшего друга Олега Волкова, способного прийти на помощь. Когда Эва подумала, что весь кошмар остался позади, то глубоко ошибалась. Потому что днем, как только она немного отошла после пробуждения, к ней ввалилась целая толпа серьезных людей. Кто-то был в полицейской форме, кто-то в деловом костюме. Они спрашивали у нее нескончаемое количество вопросов про Сережу, про то, сколько он держал их в Венеции, что с ними делал, спрашивали про других заложников, про Джульетту, про Олега, вообще про все то, что с ними произошло, заставляя прокручивать в голове все эти ужасные события. Ей было даже вспоминать это страшно, не то что произносить вслух. Поэтому после нескольких ответов слезы все же стали застилать глаза, а руки вновь задрожали.       — Так, всё, — Игорь, сидевший во время всего этого разговора чуть в сторонке, резко поднялся и загородил Эву собой, чем вызвал недовольство на лицах правоохранительных органов Италии. — На сегодня хватит. Она и так пережила ад наяву и без ваших вопросов. Им ничего не оставалось делать, кроме как повиноваться, потому что врач подтверждающе закивал, говоря, что Одинцовой необходим покой, дабы восстановиться. Как физически, так и морально.       — Спасибо, — тихо шепчет Лина и благодарно улыбается Грому. Он в очередной раз спас ее. Он обещал, что не бросит ее и больше не даст в обиду, и обещание свое выполняет.

***

      — Все еще не могу поверить, что этот кошмар закончился. Допрос полиции, кстати, входит в это понятие. Из больницы их отпустили только под вечер, потому что каждого из выживших опрашивали по несколько раз совершенно разные люди. Эвелина вяло потянулась, оказавшись в небольшом номере отеля. Игорь сказал, что поселился здесь еще в тот момент, когда прилетел сюда «по приглашению» Разумовского, дабы продолжить отгадывать его загадки.       — Хочется домой поскорее, — Эва замерла напротив зеркала на шкафу и грустно поджала губы. На ней была одежда, которую дала Джонс. На шее красовались синяки после ошейника. Ее всю передернуло от недавних воспоминаний. — Я в душ, если ты не против. Хочу смыть с себя все это. Игорь чуть заторможено кивает, прослушав первые ее реплики из-за потока мыслей в голове. Когда Одинцова исчезает за дверью ванной комнаты, чтобы привести себя в порядок, Гром переодевается в чистую одежду и, устало выдохнув, присаживается на кровать. В соседнем номере был Дима. Майор поговорил с ним в больнице и на этом все. Показываться ему на глаза было стыдно. Да и не только ему. Будь у него такая возможность, Игорь бы запер себя в чулане, только бы не видеться с теми, кто пострадал из-за него. Ему нужно поселиться в изоляторе, чтобы больше никогда не подвергнуть опасности тех немногих близких людей, которые остались у него после «мора». Эти несколько дней — настоящий ад. Игорь не мог поверить, что вообще смог пережить всё то, что устроил им Чумной Доктор. Не мог поверить, что они выдержали это всё. Многие погибли, но хотя бы некоторые смогут оправиться. Если от ада, устроенного рыжеволосым, можно было просто так оправиться. Гром закрывал глаза и видел все: от крышки гроба и чертовых галлюцинаций на кладбище, где он пускал слюни после цианида, до партии «Мора», в которой он потерял едва ли не всех. Почти потерял Эвелину. До партии, в которой умерла Юля Пчелкина, которой он когда-то был готов клясться в любви, и лучшие друзья еще со школы. До партии, в которой наемник Разумовского умер, лежа лицом в пол, как псина. Черт возьми, почему этот псих вообще все еще жив? Почему майор не выстрелил ему в голову, когда поймал в первый раз? Почему не задушил сейчас? Дурак. Хотелось взвыть от собственной жалости к человеку, что унес жизни близких ему людей во имя мнимой мести. Но он не мог ничего сделать. Так уж вышло, что Игорь не убивает. Даже таких ублюдков, как Сергей. Душ освежал и приводил мысли в порядок. А они были в огромном хаосе после всего того, что случилось за несколько дней. По ощущениям, на самом деле, прошло по меньшей мере несколько месяцев. Эти дни вымотали и выжали все соки, а уж последнее событие вообще выбило из колеи окончательно. Эвелина закрывала глаза и видела эти страшные картинки, на которых было море крови, трупов, пять пистолетных выстрелов, остекленевшие глаза Юли. И от этого никак было не избавиться. Она словно возвращалась в тот миг, и ее заново прошибало дрожью, слезы так и норовили подступить к глазам, горло будто снова стискивал ошейник. Пока она была в больнице, ей даже приснилось все это, отчего Эва в ужасе проснулась, хватаясь за шею и смаргивая влагу с глаз. Ощущение того, что что Разумовский не отвяжется от них никогда, не покидало ее все это время. Физически, конечно, все закончилось, но… Морально, кажется, рыжий психопат теперь будет преследовать ее всю жизнь, станет сниться в кошмарах вместе с отцом. Одинцова выходит из душа и встает перед зеркалом, тяжело вздыхая. Лицо снова бледное, как полотно, от здорового румянца, который успел появиться до ее похищения, не осталось и следа. Глаза поблекли, стали чуть красноватые от долгого плача в большом количестве. Губы были искусаны вообще в мясо, да еще и волосы от стресса, кажется, начали лезть. Кра-со-та, одним словом. Девушка проводит рукой по шее и вздрагивает от фантомного ощущения холодного металла на коже. От этого не получилось отмыться, потому что «ободок» из синяков будет напоминать о случившемся еще неделю. Лина и на одежду, которую одолжила Джульетта, не могла спокойно реагировать, поэтому быстро отпихнула ее в дальний угол, замотавшись в полотенце. Хотя бы так, а потом, может, утащит что-то из шмоток Игоря, если он взял с собой какие-то вещи. А если нет, то придется отправлять его с Димой по магазинам, потому что никакой одежды у нее нет, даже банально чистых трусов. Эвелина больно закусила губу и закрыла лицо руками, утомленно потирая его. Даже мысли о трусах сводились к мыслям о произошедшем в замке Разумовского. Сколько людей там умерло? Человек двадцать, не меньше. А Олег? Олег тоже не выжил? Это очень вероятно, потому что она видела, как Сережа выпустил в него почти всю обойму. Но она помнит, смутно конечно, возможно ей это даже приснилось, что Волкова несли на носилках не в черном пакете. Хотя бы потому, что она видела его лицо. Оставалось только надеяться, что он не умер по дороге в больницу. Кажется, в общей сложности Эва провела в ванной около часа. Только после этого она вышла, понимая, что не может больше задерживаться, потому что Игорю, скорее всего, тоже хотелось принять душ. Грома она застает курящим у открытого окна. При ней он еще ни разу не брал в руки сигарет, но она находила в его квартире несколько полупустых пачек. Майор проходится по ней тяжелым взглядом, от которого по спине бегут мурашки и краснеют щеки. Одинцова смущается от такого внимания со стороны Игоря и подтягивает полотенце чуть выше, придерживая его у груди. Ужасно неловко. Но ей даже понравилось, что он посмотрел на нее так. Это впервые было… Приятно? Гром докуривает и кивком головы призывает Лину присесть на кровать. Она послушно опускается рядом с майором, следя за тем, чтобы полотенце нигде не задралось или не сползло, а затем обращает свой взгляд на полицейского. Он выглядел ужасно уставшим и измотанным, что его больше всего на свете хотелось уложить спать и заботливо укрыть одеялом. Майор снова осматривает Эвелину с головы до ног и прерывисто выдыхает, виновато отводя глаза. Эва выглядела потерянной, заплаканной, ее было до боли жаль. Она столько пережила, хотя ее не было рядом с Игорем всего несколько дней. Он был уверен, что она будто бы еще больше похудела. Если бы полицейский захотел, то пересчитал бы каждый позвонок у Одинцовой, лишь взглянув и даже не прикасаясь к ней. И от этого в животе снова свело от ненависти к своим идеалам. Столько бы проблем решилось, сделай он мир чуть более чистым, убив Разумовского. Но нет, вместо этого он просто повел себя как обычно: сделал вид, что он идеальный страж порядка. Герой. Что он не опускается до уровня тех, кого ловит. Ага, конечно. Не опускается. Игорь поджал губы, не находя нужных слов. Ему было тяжело даже смотреть в глаза Одинцовой. Было тяжело думать о том, что с ней делали там, в замке. С этой маленькой, хрупкой девочкой, совсем еще юной, которая боится чужих прикосновений. Приходится тяжело, глубоко и шумно вздохнуть, прежде чем произнести хоть что-то.       — Мне жаль, что ты все это пережила, — Гром прикрыл глаза, не решаясь посмотреть на Лину. — Мне жаль, что ты пережила тот кошмар, что случился. Ты едва не погибла, потому что я не был рядом. Ты пережила все это одна, без поддержки. Я не представляю, как ты. Не представляю, как ты себя чувствуешь, и не знаю, что именно будет с тобой после всего этого. Ты была одна, и яд… И этот чертов гроб. Я видел, как Волков хотел утопить тебя в нем, — мужчина замолкает. Эвелина протягивает руку к его лицу и нежно прикасается к колючей от щетины щеке. Игорь льнет к девичьей ладони, встретившись с ней усталым взглядом. — Как ты себя чувствуешь сейчас?       — Я не буду врать, что я в порядке, — Лина закусывает внутреннюю сторону щеки, складывая обе руки на коленях, и сверлит взглядом покрывало, которым была застелена кровать. — Но все не так плохо, как могло быть. Возможно, это придет со временем, когда шоковое состояние чуть-чуть пройдет. А ты как? Не могу представить, какие ужасы тебе пришлось пройти, пока нас держали в заложниках. Эва так обыденно говорит о том, что все могло быть и хуже, что сердце начинает ныть, напоминая о том, что ничерта не нормально. Не нормально, потому что она чуть не умерла. Они все чуть не умерли. А кто-то действительно попрощался с жизнью ради игры. И после этого все «могло быть и хуже».       — Прости, — майор зажмуривается, опуская голову. — Прости, что не уберег тебя от этого. Прости, что не смог ничего сделать, когда ты осталась одна, там. Это все моя вина. Одинцова удивленно вскидывает брови и резко берет лицо Игоря обеими руками, приближая его максимально близко к своему так, что их носы соприкасались, когда он начинает извиняться за случившееся.       — Ты ни в чем не виноват, слышишь? Это все Разумовский, он кукухой полетел, а не ты! Поэтому тебе не нужно извиняться, Игоряш. Его, только его вина. Гром открывает глаза, смотрит на Лину все таким же усталым взглядом и, проводя пальцами по ее щеке, вяло улыбается. Она такая добрая. Такая… Родная, теплая и домашняя. Она — это его дом. И если бы в «Море» погибла Эва, наверное, Гром погиб бы следом.       — Я люблю тебя, — он произносит это тихо, но Эвелина и так слышит. Майор подается вперед, накрывая искусанные губы осторожным, ни к чему не принуждающим поцелуем. Да, он ее любит. И больше никогда не позволит страдать из-за него, как эти дни. Эва не успевает вздохнуть и набрать воздуха в легкие после фразы Игоря, пребывая в недоумении и смущении, когда он целует ее третий раз в жизни. Она тянется к нему в ответ, сминает его губы отчаянно и напористо, будто больше у них не будет такой возможности. Одинцова, не разрывая поцелуй, встает на колени, пододвигается к Грому теснее, прижимаясь к нему грудью, обернутой полотенцем, и запускает одну руку в его волосы, а вторую под край футболки на спине. На колени ему сесть не решается, хотя бы потому, что она совсем без одежды, но на деле перебороть стеснение и скованность не удается. Сердце сжимается, колотится, рискуя пробить ребра. Он жмурится, понимая, что Эвелина позволяет себя целовать, и зарывается рукой в ее волосы, проводя свободной ладонью по спине Одинцовой, останавливаясь на талии, ощущая под пальцами ворсинки полотенца, притягивая ее к себе ближе. Приходится сдержаться, чтобы не напугать ее резкостью из-за желания потянуть это самое полотенце на себя, дабы снять его. От нее приятно пахло гелем для душа, ее кожа обжигала своим теплом подушечки пальцев. Будто он какой-то девственник-школьник, которому это все в новинку, а не взрослый полицейский.       — И я тебя люблю, Игоряш. Сильнее, чем ты можешь себе представить, — с придыханием шепчет Лина, чуть отстраняясь, потому что легкие начало жечь от нехватки кислорода. Вместо того, чтобы отвергнуть чувства, сказать о том, какой он идиот, раз думает, что что-то выйдет, Эва отвечает взаимностью. Ее слова разливаются по телу приятным теплом, заставляют Игоря чуть ли не заурчать, шумно выдыхая. Она тоже его любит. Это ласкает слух, вынуждает Грома на мгновение закрыть глаза, повторив «и я тебя люблю, Игоряш», ее голосом в голове, прежде чем майор, вместо продолжения разговора, тянется к желанным губам. В этот раз поцелуй более страстный: Игорь прикусывает нижнюю губу возлюбленной, чуть оттягивает ее своими губами, посасывает, снова углубляет поцелуй, сжимая пальцы на талии. Свободной ладонью придерживая Одинцову за линию челюсти, Гром поглаживает мягкую кожу, наслаждается ощущениями под пальцами, улыбается сквозь поцелуй. Эвелина еще никогда ничего подобного не испытывала. Целовать человека, которого любишь, и который любит тебя в ответ. Этот раз сильно отличался от всех предыдущих, потому что они уже могли ничего не скрывать друг от друга, могли вкладывать в поцелуй все свои чувства. У Эвы от осознания этого сердце трепетало и заходилось в бешеном ритме, живот скручивало в узел от приятной истомы. Она томно выдыхает Игорю в губы, чувствуя, как широкая ладонь несильно сжимает талию, вынуждая ее приникнуть к нему ближе. Одинцова плавится под прикосновениями шершавых пальцев к щеке, тянется сама к нему за еще одним поцелуем, после того, как на пару секунд отстраняется, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. Пытается сама перехватывать инициативу, но получается плохо, поэтому Лина бросает все попытки и просто наслаждается близостью с любимым человеком. Она вздрагивает, когда рука Грома скользит ниже, к ее бедру. Он, кажется, немного забывается, отчего сжимает его сильнее, чем девушка ожидала. Эвелина резко отстраняется от майора, упирается ладонями ему в грудь, не давая приблизиться. Она дрожит всем телом, но явно не от возбуждения, жмурится и отрывисто дышит. Перед глазами вместо полицейского будто на пару секунд появляется лицо отца, который противно скалится и распускает руки.       — Нет, нет, я не… Не могу, — Эва отползает от Игоря, поджимает ноги к груди и обхватывает себя руками. Ей было страшно, некомфортно, противно, паника своими липкими лапами обхватывала горло, не давая нормально дышать. Идиот. Хотелось разбить себе голову ладонью, прикладывая ее ко лбу с оглушительным шлепком, чтобы вбить туда мысль о том, что так нельзя. Гром должен был думать, а потом делать. Думать о том, что ей это, черт возьми, неприятно. Видимо, Разумовский, во время игры в «Мор», отбил ему последние мозги, раз руки майора слишком сильно сжали девичье бедро, спровоцировав у Эвелины чуть ли не паническую атаку. Он мягко касается ее руки, пытаясь успокоить, и виновато опускает глаза. Она одергивает свою ладонь, но, видя его виноватый взгляд, видя нахмуренные брови, сама берет его за руку, сжимая пальцы. Вот, что смогло пробить ее на слезы. Воспоминание об отце. Эвелина утыкается лбом в ладонь мужчины и тихо всхлипывает.       — Прости, Игоряш, я… Мне нехорошо. Прости, прости, прости, — она сжимается в клубок и до боли закусывает губу. Лина чувствует себя самой никчемной, самой убогой, самой жалкой. Она должна была погибнуть во время «Мора», а не Юля.       — Нет, нет, это ты меня прости. Я не… Мне не следовало… Извинения не складываются, мысли путаются. Игорь начинает винить себя еще больше. Вместо того, чтобы оказать любимой девушке достойную поддержку после того, что она пережила, он полез к ней со своими чувствами и поцелуями. Он совсем дурак, если считает, что такое поведение — это нормально.       — Я, наверное, пойду к Диме. У него переночую. А ты отдыхай, ладно? Набирайся сил, скоро домой, — Гром вымученно улыбается и поднимается с постели, порываясь уйти, но Эвелина в последний момент не выпускает его руку из своей хватки. Смотрит на него своими огромными оленьими глазками и расстроено шмыгает носом.       — Не уходи, прошу тебя… — ее голос настолько тихий, что едва слышен в шуме работающего кондиционера и веселых голосов за окном. Майор не отвечает. Только кивает и, погасив в комнате свет, укладывается на постель рядом с Эвой. Он ложится на самый край и боится пошевелиться, дабы ненароком не задеть ее и не сделать ее состояние еще хуже. Он даже не смотрит на нее, потому что до боли стыдно. Ему нужно научиться держать себя в руках, не давать волю эмоциям. В последнее время из-за этого одни беды. От мыслей Игоря отвлекает копошение сбоку. Он не успевает сообразить, когда Одинцова притягивает его к себе и обнимает, устроив его голову на своей груди. Первые секунды Гром был в замешательстве, не понимая, имеет ли он право сделать что-то в ответ, когда всего пару минут назад девушка расплакалась из-за его действий. Но, стоит только Лине зарыться пальцами в его волосы, всё становится на свои места. Майор облегченно выдыхает и утыкается носом в шею Эвелины, осторожно обнимая ее одной рукой за талию, а вторую пропустив под поясницу. Он слышит ее размеренное дыхание, но при этом сердце бьется в ускоренном ритме. Хотелось бы, чтобы это было из-за чувств, а не из-за страха.       — Ты мой герой, Игорь, — шепчет Эва и оставляет мягкий поцелуй на макушке полицейского. Эти слова отдаются теплом и болью в груди одновременно. Он не герой. Он не спас своих друзей, не поймал рыжеволосого психопата, не смог защитить тех, кто ему дорог. Однако если один маленький оленёнок считает иначе, то Игорю для счастья этого вполне достаточно.