Оленёнок

На удивление, следующее утро выглядит как и обычно. Будто вчерашнего странного вечера не было. Будто Эва не смотрела на него так, как на алкоголика-отца, что пытался изнасиловать ее много раз. Может, потому что он еще не один раз просил простить его за ночь. Или, может, дело в том, что они с Дубиным решили с утра поехать за одеждой, потому что им обоим нужно было подышать воздухом, не думая о том, что их ждет дома, в Питере, так что у него просто не было возможности обсудить с Эвой произошедшее вчера. Стоя перед витриной местного магазина, Игорь не мог думать ни о чем другом, кроме как о «Море». И дело было даже не в том, что ему еще предстоит отчитываться обо всем начальнику полиции и рассказывать родственникам погибших о случившемся, а в том, что на него со всех полок смотрели гребанные маски чумных докторов. Сотни различных клювастых маскарадных аксессуаров привлекали взгляды туристов, но Грома наоборот отталкивали. До венецианского карнавала было еще далеко, но каждый приезжий, вероятно, хотел бы себе памятную маску в качестве сувенира. У майора был свой собственный в виде рыжеволосого психопата, который теперь станет преследовать их всех во снах. С этого момента у него точно будет единственная ассоциация с этим городом — Чумной доктор. Да только не тот, что был в эпоху чумы, скосившей половину Европы, а тот, что сидел прямо перед ним еще совсем недавно.       — Игорь, ты чего застыл? Из раздумий заставляет вырваться только голос Димы. Игорь часто моргает, прогоняя навязчивые картинки перед глазами, показывающие ужасы «Мора», и оглядывается на напарника. Он выглядел замученным и бледным после больницы, как Эва. Его треснувшие очки, «ошейник» из синяков, разбитые нос и губа напоминали о том, что Дубин тоже пострадал из-за него. Он тоже пережил весь этот кошмар, а Гром перед ним даже не извинился. Он ведь волновался за него так же, как и за всех остальных, и смерть напарника, а по совместительству лучшего друга, подарила бы его голове еще пучок седых волос. Майор не удивится, если обнаружит их у себя по приезде домой.       — Дим, прости меня… Я виноват в том, что тебя втянули в это. Что ты пострадал, — тихо бормочет полицейский и смотрит себе под ноги. Сейчас на нем не было его любимой кепки, которая помогла бы скрыть пристыженный взгляд. Игорь не привык извиняться, потому как большую часть жизни прожил одиноким и суровым майором, не подпускающим к себе людей. Потом появился Дима, следом Юля, которые помогли ему перестать закрываться в себе и больше доверять окружающим. Однако просить прощения все еще было сложно.       — Главное, что я жив, а остальное пустяки. До свадьбы заживет! К тому же, ты в этом не виноват, — Дубин ободряюще хлопает Грома по плечу, но улыбка его была натянутая, словно на самом деле он скрывает свои истинные чувства на этот счет. Они все сколько угодно могли говорить, что вины майора в случившимся нет, но в глубине души каждый из них теперь жалеет, что однажды завел дружбу с Игорем Громом.       — Нет, Дима, послушай меня…       — Игорь, — напарник смотрит на него непривычно серьезным взглядом, будто за эти несколько дней он повзрослел на десяток лет. — Давай не будем сейчас об этом. Лучше поговорим, когда будем дома. Сейчас мы все еще… Не в себе. Тем более, тебя в отеле ждет Лина. Без одежды, — осознав, как двусмысленно это звучит, Дима тут же краснеет и отводит взгляд. — В смысле… Ей же нужны какие-то вещи…       — Все понятно с тобой, Казанова, — Гром чуть более расслабленно кривит губы в усмешке и подталкивает Дмитрия к кассе. — Расскажи лучше, как там у тебя с твоей… Софией. Когда там твоя свадьба, до которой все заживет?

***

Эвелина проснулась ближе к двенадцати часам дня, судя по тому, что солнце уже светило вовсю и через окно попадало прямо на лицо девушки, как бы она не крутилась и не поворачивалась. На ней была футболка Игоря, которую она вытащила из его сумки посреди ночи, поняв, что полотенце сползает с нее при малейшем движении. Эва периодически любовно занюхивала вещь, которая пахла уже породнившимся ароматом Грома, а в голове по-прежнему мысли о собственной никчемности. Даже завтракая, вернее, в тысячный раз помешивая чай, Лина думала, что это уже становится несмешным и неправильным. Что, она всю жизнь будет бояться телесной близости? Пора преодолевать этот страх. Тем более, что сейчас она может сделать это с любимым человеком, которому целиком доверяет, а не с кем попало. К тому же, Игорю определенно нужна была какая-то разрядка после всего того, что он пережил. Может быть, таким образом они оба отвлекутся от плохих мыслей и на время забудут о том, что призраки прошлого будут отныне преследовать их до конца дней.       — Ужасно, ты не представляешь, как сегодня жарко, родная! — Игорь закрывает дверь номера ногой, потому что руки были заняты пакетами с одеждой, и устало выдыхает. Но продолжить жалобы ему не дали. Одинцова быстро приближается к нему и закрывает рот поцелуем, на который он отвечает неуверенно, хмуря густые брови.       — Давай… Давай займемся… Ну… Переспим, — отстранившись от майора, Эвелина сразу краснеет, но не отводит глаза и стойко выдерживает на себе внимательный взгляд Грома, изучающий ее лицо. Он, кажется, пытался понять, шутит она или нет.       — Ты уверена? После вчерашнего… — аккуратно уточняет майор, но действия Эвы говорят сами за себя. Она вновь приподнимается на цыпочки, увлекая его в новый поцелуй и слегка толкая в грудь в сторону кровати. Пакеты с покупками тут же отправляются на пол, а полицейский устраивает ладони на талии девушки. Игорь шумно выдыхает, когда ловким движением Одинцова усаживает его на кровать, все еще целуя. Он был суровым и грубым, но под воздействием каких-то природных чар Лины становился мягким, как домашний кот. Гром плавится, ощущая искусанные губы любимой девушки на своих, а в груди разрастается тепло. Майор углубляет поцелуй, тянет Лину ближе за поясницу, прижимая ее к себе, и довольно мычит, слыша прерывистый выдох. Он отстраняется от возлюбленной, но буквально на секунду, чтобы переместиться поцелуями к шее, касаясь оставленного ее отцом шрама и кольца из синяков от ошейника. Он зацеловывает каждый сантиметр бледной чувствительной кожи, срывая с уст девушки сдавленный полустон, который она прячет в собственной ладошке. Игорь шумно сглатывает, решая, что им нужно поменяться местами, потому как одни только ее вздохи вызывали в нем ураган эмоций, оседающий возбуждением внутри. Одним взглядом Гром спрашивает разрешения и, получая его в виде смущенного кивка, встает. Придерживая Эвелину под бедра, он укладывает ее на кровать, а сам нависает сверху. Скользит носом по яремной впадинке между ключицами, ощущая сквозь тонкую ткань его же футболки, как аккуратная грудь вздымается при частом дыхании. Майор не спешит избавлять Эву от одежды. Вместо этого он спускается губами к порезам на бедрах. Осторожно берет Одинцову под лодыжку, целует каждый палец на ноге и вновь подбирается к шрамам, не минуя огромный синяк на колене. Видимо, еще одно последствие произошедшего кошмара. Он больше не позволит никому причинять ей вред. Даже если Эвелине захочется сделать это с самой собой — он не допустит, так как каждый ее порез отзывался на сердце ноющей болью. Она была сломлена, а ему почему-то решила довериться.       — Игоряш… Ты такой хороший, такой заботливый, такой осторожный, — с придыханием шепчет Лина, приподнявшись и взяв лицо Грома в свои ладони. Она стала покрывать его поцелуями, касаясь каждой маленькой царапины и раны на коже. — Я так тебя люблю.       — Я тоже люблю тебя, родная, — он не узнает собственный голос перед тем, как в очередной раз прильнуть к губам девушки в чувственном поцелуе. Эва доверилась ему. Доверилась настолько, что позволила касаться так, как не касался никто до него. Будто на время все опасения о том, что Игорь может сделать слишком больно, отступили, дав волю эмоциям и спокойствию. Будто Одинцова действительно была готова разделить с майором все, включая постель. Хотя… Почему же только «будто»? Вот она здесь, рядом, в его объятиях, они целуются, наслаждаясь друг другом. Без страха, что все это закончится так же, как и вчера. Хотя Гром все еще не был уверен, что Лина точно готова и понимает, на что идет. Поэтому он не спешил, оглаживал каждый ее изгиб медленно, едва касаясь, пока их губы и языки сплетались в поцелуях. Он хотел почувствовать, что девушка трепещет под его прикосновениями, вздрагивает, тяжело дышит. Ему нравилось чувствовать дыхание Эвелины, что становилось с каждым мгновением более рваным. Хотелось быть неторопливым, растягивать удовольствие, но в груди поднималось ощущение, такое знакомое и давнее, от которого Игорю становилось трудно вздыхать, и вся медлительность смазывалась. Он чуть сильнее, чем планировал, прикусывает кожу на девичьей шее, вызывая у Эвы резкий вздох, но тут же извиняется, оставляя на месте укуса несколько мягких поцелуев, усыпая шрам новой порцией ласки. Она была такой худой, что Гром боялся ненароком сломать ее, оставив синяки на тонких запястьях, или чересчур сильно сжать руку на талии, после чего там будут обязательно красоваться красные следы, сходящие несколько дней. Нужно быть осторожным. Майор слишком дорожил Одинцовой, боялся, что причинит ей еще больший вред. Именно поэтому он не пропускал ни одного синяка и шрама, оставляя на бёдрах поцелуи, шепча о том, что больше никогда не допустит ничего такого. Игорь бормочет что-то о том, какая она прекрасная и как вкусно пахнет, оставляя влажный след, проводя кончиком языка по внутренней стороне бедра, но никто из них толком не разбирает слов из-за затмевающего разум возбуждения. Игорь нависает сверху, чуть лениво целуя губы возлюбленной, почти сразу углубляясь, проводя языком по ровному ряду зубов девушки и сплетаясь им с ее языком. Приходится оторваться лишь для того, чтобы помочь Эвелине снять с себя футболку. Она делала это неуверенно, так что он быстро перехватил инициативу на себя. Как только вещь оказывается снята, Гром замечает застывший в зеленых глазах испуг. Да, картина, что надо… Он весь был в ушибах, а спина периодически больно щипала, напоминая о том, что ему пришлось выбираться из-под земли.       — Господи, это… — Лина в сожалении сводит брови и проводит пальцами от его груди к животу, взволнованно прикусив губу.       — Все нормально, не думай об этом, — майор наклоняется, легко целует уголок губ девушки, а потом накрывает их поцелуем, новым, горячим и влажным, дабы отвлечь ее от ужасного вида собственного изувеченного тела. Все еще упираясь одной рукой в кровать, второй он скользит к бедру, лишь кончиками пальцев поглаживая изрезанную кожу. — Говори, — отрываясь, Игорь смотрит в глаза возлюбленной, не отводя взгляда, — если будет неприятно. В глазах мелькает что-то похожее на страх, но Лина уверенно кивает, чуть раздвигая ноги под плавным нажатием на внутреннюю сторону бедра. Гром мягко водит по коже ладонью, подбираясь все выше к тому месту, которое жаждало ласки. Огрубевшие пальцы совсем легко касаются горячих складок, чуть проникают в Эву, обводят круговым движением пульсирующий клитор. Она уже была влажной, но понимая, что ей, вероятнее всего, нужно еще немного времени, Игорь не спешил. Он оставляет безымянный и средний палец на пульсирующей точке и, начиная чередовать круговые движения и движения пальцев в сторону, снова припадает к губам любимой. Эвелину будто ток прошибает, когда майор касается ее чувствительной точки. Она стонет, тем самым разрывая их поцелуй, и выгибает спину, непроизвольно сводя бедра вместе, чувствуя пальцы, ласкающие изнывающие без внимания влажные складки. Она впивается ногтями в плечи Игоря, вызывая с его стороны болезненное шипение, зажмурившись, и думает, что точно кончит всего от пары его движений пальцами. Одинцова с жадностью снова целует Грома, будто это могло бы спасти ее от головокружительного удовольствия и сделать ощущения не такими яркими. Но воздуха на долгий поцелуй не хватает, Лина отстраняется и утыкается носом в шею майора, не сдерживая громких стонов и периодически легко прикусывая тонкую кожу на выступающем кадыке, заставляя мужчину вздрагивать и шумно выдыхать, опаляя ее ухо горячим дыханием. Игорю становится тяжелее дышать, стоит Эве оставить легкий укус на кадыке, а в джинсах ощущается некомфортная узость. Гром, будучи в отношениях с другими женщинами, никогда не позволял себе настолько быстро возбудиться от простых действий или одного только голоса. Но в случае с Одинцовой, кажется, все провалилось. Он был готов заскулить от того, как ему нравилось ее хриплое дыхание в губы или то, как девушка произносила его имя. Но майор так боялся ее напугать. Боялся, что она испытает такое же отвращение, как и от прикосновений отца. Он хотел, чтобы Лина испытала удовольствие, чтобы отдалась эмоциям и тихо вздыхала от каждого движения и нажима пальцев в ней. Хотелось, чтобы с губ Эвелины срывались стоны, которые она даже если и пыталась скрыть, делала это очень неумело, и от этого у Игоря в горле пересыхало. Становилось сложнее сдерживать порывы, и Гром даже чуть ускоряет движения пальцев. Ему нравится, как на лбу Эвы появляется испарина, как ее грудь вздымается от дыхания и как ее сердце колотилось в моменты, когда он утыкался носом в ее шею. Он был уверен, что оно колотится, потому что его сердце буквально было готово проломить ребра от быстрого ритма.       — Игорь… П-помедленнее… Мне кажется, я сейчас… — хнычет Одинцова и хватает ртом воздух, не зная, нормальная ли это реакция, и нормально ли, что она так быстро приблизилась к краю.       — Все хорошо, родная, — покрывая поцелуями ее покрасневшие щеки и лоб, чуть влажный от капелек пота, Игорь мягко улыбается. Он ускоряет движение пальцами, зарывается свободной ладонью в темные волосы девушки, запечатывая ее губы ровно в тот момент, когда она слишком громко стонет, кончая. Гром слегка поглаживает пальцами половые губы, ощущая влагу, давая Эвелине время, чтобы прийти в себя. Она слегка подрагивала, плотно сжимая коленями его руку, и часто дышала, откинувшись на постель. Когда Эва вновь встречается взглядом с майором, то он нарочито облизывает блестящие от ее смазки пальцы, заставляя Одинцову густо покраснеть и отвернуться. Игорь беззлобно смеется, умиляясь тому, какая Лина смущенная, и опускается поцелуями к шее, помогая девушке выбраться из собственной футболки. Она сразу же стыдливо прикрывает грудь ладонями, прикусив нижнюю губу.       — Не прячься от меня, — шепчет Гром и качает головой, разведя руки Эвелины в стороны и мягко прижав их к кровати. Она краснеет еще сильнее, оказываясь полностью обнаженной под жадным изучающим взглядом возлюбленного. Майор припадает к мягким, аккуратным грудям и обводит языком сосок, не прикусывая. До ушей доносится новый стон, ласкающих слух и заставляющий возбуждение расти все быстрее с каждой секундой. Он устраивается поудобнее между ног Одинцовой и плавным движением разводит ее колени. Игорь замирает, восхищенно вздохнув, рассматривая обнаженное тело, раскрасневшееся лицо, полуприкрытые веки и потрескавшиеся губы. Ее волосы разметались по кровати в беспорядке, щеки были румяными, а взгляд блестел, безмолвно умоляя подарить еще немного ласки.       — Ты потрясающая. Самая прекрасная, самая невероятная, — его голос хрипит от возбуждения, но Гром все еще не торопится. Мягко оглаживает тонкие ноги, чувствуя кончиками пальцев жар нежной кожи. Майор любил ее больше жизни. Он был готов умереть, только бы Эвелина жила. И пусть еще пару дней назад она страдала именно из-за него, Игорь испытывал потребность защищать Эву от всего и всех. Наклоняясь, чтобы поцеловать Одинцову, полицейский приспускает брюки и немного неуклюже из них выбирается, отшвыривая вещь в сторону. Он сразу замечает взгляд Лины, прикованный к его паху и наполненный удивлением вперемешку с сомнением. От такого пристального внимания он и сам слегка краснеет, отвлекая внимание возлюбленной очередным поцелуем.       — Если будет больно или неприятно, то обязательно скажи. Мы можем прекратить в любой момент. Договорились? — Игорь обводит кончиком большого пальца припухшие от частых поцелуев губы Эвелины и трется с ней кончиками носов.       — Д-Да… Да, хорошо, — Эва смущенно улыбается и доверчиво льнет к груди возлюбленного, обвивая его шею руками.       — Расслабься. Я люблю тебя, родная. Лина не успевает ответить, потому что Гром входит в нее одним мягким, плавным толчком, срывая с ее губ громкий стон. Одинцова очень влажная, поэтому сделать это не составляет труда. Рука полицейского придерживает девушку за поясницу, поглаживая горячую кожу, давая привыкнуть, прежде чем начать двигаться. Она была настолько узкая, что у майора кружилась голова. Он чувствовал, как она сжимает его изнутри и как впивается ногтями в плечи снаружи, пытаясь расслабиться. Игорь целует ее лицо, шепча что-то ласковое и нежное, и прикасается кончиками пальцев к затвердевшим соскам, стараясь отвлечь ее удовольствием. Но Эвелина не плакала, не просила его остановиться, не отталкивала его от себя. Она только мило морщила усеянный едва заметными веснушками нос и кусала губу. Гром слегка двигает тазом, наблюдая за реакцией возлюбленной, и облегченно выдыхает, когда она стонет от наслаждения, а не от боли. Эва даже немного подается бедрами навстречу, тем самым позволяя ему войти полностью, задавая медленный темп. Приподнимая Одинцову за бедра, давая ей возможность обвить его торс ногами, дабы улучшить и ее комфорт, и сами ощущения, Игорь захватывает губами сосок, легко его прикусывая, свободной рукой находя ладонь Лины и переплетая их пальцы. Страх отступал. Она его не боялась. Не боялась подпускать к себе, не боялась позволять больше, чем нужно. И Гром мог спокойно делать то, что приятно Эве, не опасаясь, что это причинит какой-то дискомфорт. Однако где-то в груди все равно разрасталась тревога, от которой становилось еще тяжелее дышать, чем от соприкосновений тел. Хотя и соприкосновения тел вызывали у него тоже достаточный ворох эмоций. От восхищения, смешанного с вожделением до желания, которое можно было с легкостью сравнить с животным. Но при этом Игорь все еще был осторожен. Все еще боялся, что какая-то грубость заставит Эвелину усомниться в его намерениях на ее счет. Игорь двигается очень медленно, почти лениво, растягивая мгновения, лишь бы не причинить ей боль. Его язык ласкает грудь, соски, осторожно кусает и посасывает мягкую кожу. Гром не прекращает целовать ее, не прекращает и на мгновение оставлять мягкие покусывания вокруг ореолов. Полицейский и не собирается останавливаться, только гортанно рычит, застонав, когда возлюбленная шепчет ему на ухо о своих чувствах. Они еще пару дней назад чуть не умерли, потеряли близких, но майор никогда прежде не ощущал такого чувства внутри. Настоящих чувств благодарности и любви.       — Только не останавливайся, л-ладно?.. Игорь… Я так люблю т-тебя, — сбивчиво, прерывисто шепчет Эвелина, срываясь на стоны едва ли не в конце каждого слова. Она перемещает руку на его спину, пропуская ее под плечом Грома, невольно впивается короткими ногтями в кожу, оставляя ярко-красные следы.       — И я тебя люблю. Б-бльше всего н-на свете, родн-ная, — Игорь стонет, ощущая как ногти Одинцовой впиваются ему в спину, и чуть ускоряется, входит теперь быстрее, лишь иногда замедляясь. В комнате становится душно уже не от того, что на улице стояла жара, а от того, что они сгорали в своей страсти. Гром смотрел на раскрасневшееся лицо Эвелины, стараясь запомнить каждое изменение эмоций на нем. У него сбивалось дыхание от вида зеленых глаз, которые в свете солнечных лучей напоминали весеннюю зелень листвы. Голова шла кругом. Он был словно опьянен чувствами, опьянен ощущениями. Никаких мыслей не было, осталось только три слова — «я люблю тебя». Стоны Эвы откликаются в сердце приятными кульбитами и ласкают слух. Майор прижимает девушку плотнее к себе, счастливый, что доставляет ей удовольствие. Одинцова почти хнычет ему на ухо, несильно оттягивает волосы на затылке, все чаще срываясь на громкие стоны. Игорь чувствует, что она снова сжимает его изнутри, но на этот раз из-за приближающегося оргазма. Он и сам был близок к краю. Желание кончить одновременно выбивают последние остатки самообладания. Гром делает движения чуть резче, накрыв ладонью пульсирующий клитор возлюбленной, требующий разрядки. Лина вскрикивает, когда оргазм накрывает ее, и замирает, спрятав горящее от смущения лицо в шее майора. Он кончает вместе с ней, сжимая руки на хрупкой талии сильнее, чем нужно, и глухо стонет. Им обоим нужно какое-то время, дабы восстановить дыхание и прийти в себя. Перед глазами плыло, но Игорь отчетливо увидел заблестевшие слезинки на щеках Эвелины. Он обеспокоенно нахмурился и принялся сцеловывать с ее лица влагу, с нежностью прижимая к себе.       — Родная… Прости, что сделал больно, — виновато шепчет Гром и отрывисто целует Эву, на что она отвечала вымотано и расслабленно.       — Больно? — Одинцова удивленно вскидывает брови, а затем усмехается, коротко коснувшись губами его носа. — Игоряш, мне было… Восхитительно. Я еще никогда ничего подобного не испытывала. Они еще долго валялись в кровати, наслаждаясь друг другом и пустой головой, в которой не крутились одна за другой навязчивые мысли о произошедшем. Они не думали о Разумовском и его жестокой игре. В тот момент существовали только они вдвоем.