Перезагрузка

Женя знает – все в этом мире познается в сравнении. Она считает себя коммуникабельным человеком, пока не встречает его. С момента встречи ее параметры восприятия коммуникабельности меняются. Представления разбиваются вдребезги. Она не хочет быть стервой, она не хочет, потому что она не стерва, она так не умеет, она вообще не знает, что это такое, но маленький мерзкий червячок обиды и разочарования подтачивает ее изнутри: она ждет начала полноценных тренировок, как истово верующий – второго пришествия, она хочет посмотреть, что он будет делать, она хочет увидеть его на своем месте, она хочет понаблюдать, как он справится с неловкостью. Первым потрясением становится мать. Женя не говорит с ней об этом, но молча ждет поддержки, ждет, что ее теорию о «ребенке» подтвердят. - Какой хитрый парень, - после шапочного знакомства говорит ей Жанна за ужином, - дай ему палец, он руку откусит. Секунд десять Женя изумленно хватает ртом воздух, тщательно подбирая слова. - Ты что, считаешь, это нормально? Хорошо? - Смотря для кого, - пожимает плечами мать, и добавляет, задумчиво, - но нельзя ведь быть хорошим для всех. Тебе вот с ним комфортно? Женя застывает на мгновение, а затем принимается увлеченно хрустеть огурцом. Жанна смотрит на нее странно: пристально, словно пытаясь прочитать то, что пока находится на доработке. - Нормально, - в конце концов, отвечает Женя, и снова опуская глаза в тарелку, продолжает, - не так как с Сашей, конечно, но он профи, это сложно сравнивать, да и не стоит, наверное, но в целом нормально. Антропометрически мы друг другу подходим, и… Жанна громко хмыкает, и Женя раздосадовано вскидывает глаза. - Антропометрически, - твердо продолжает она, - мы подходим друг другу, а это самое главное. Я думаю, мы сработаемся. Интересно еще, что скажет Илья Изяславович… - Он мне сказал, - прерывает Жанна, по-прежнему не отводя внимательного взгляда, - что это восторг. То, что нужно. Именно то, что он искал. А ты? «Да, ты», - просыпается в голове подлый предатель, - «что ты искала?» - Я ничего не искала, - бросает Женя, и видя, что мать откровенно смеется, не может сдержать злости, - он вам без мыла в жопу влез! Я же сказала, мы сработаемся, и это будет интересный опыт, но причем здесь мои личные эмоции? К чему вообще весь этот разговор, мам, если ты прекрасно понимаешь, что сколько бы я не пахала, я все равно не смогу заместить этим то, чего у меня больше никогда не будет! Жанна не перебивает, и Женя не знает, нравится ей это, или нет – она, наверное, распсиховалась бы еще больше, возьмись та ее переубеждать, но в этом молчании ей видится равнодушие, словно мать уже давно смирилась с тем, с чем сама она, кажется, никогда не сможет смириться. - Красивый парень, - вдруг, не к месту, выдает Жанна, и Женя ощущает, как вместо новой вспышки злости кровь неумолимо приливает к щекам, движимая каким-то совсем другим, новым чувством, в груди становится горячо и тяжело, а пальцы снова мгновенно леденеют. - А это здесь причем, - блеет она, и кривится, попадая вилкой мимо помидора, - это как связано с работой? - Тебе что, сорок? – произносит мать, и это звучит резонно, Женя сама не понимает, почему, но это звучит резонно, да. - Мне двадцать один, - спокойно отвечает она, - но я все еще не понимаю, причем здесь его внешность. Внешность не главное, да и вообще, он не в моем вкусе, слишком… «Живой», - подсказывает знакомый ехидный голос, - «а тебя это пугает. Давай, расскажи матери, как он чуть не потрогал тебя за зад!» Женя сглатывает, и договаривает, поспешно: - Непредсказуемый, непривычный. Я очень переживаю, как бы у нас не возникло проблем с дисциплиной, не хотелось бы разочаровывать людей, которые на нас рассчитывают. Но… я думаю, я сумею как-то все наладить, настроить… - Иди спать, - со вздохом говорит Жанна, отбирая опустевшую тарелку, - иди, дочь. Доброй ночи. *** Весь ужас ситуации не доходит до Жени постепенно, он обухом обрушивается на ее голову, сдерживаемый сотнями затворов, которые она создала сама, когда чужие горячие ладони уверенно смыкаются на ее предплечьях. Женя вздрагивает всем телом, и уже хочет возмутиться, но вовремя вспоминает очевидное. «Естественно, он будет тебя трогать!» - откровенно ржет внутренний голос, и эта издевка куда хуже сложившейся ситуации, - «а чего ты ожидала, милая моя? Вы партнеры, у вас впереди сотни поддержек, если ты забыла, я тебе напомню. Это еще цветочки!» Илья объясняет что-то, увлеченно жестикулируя, но Женя не слышит его сквозь шум крови в собственных ушах, она отчаянно хочет сказать «не надо», «не трогай», «сейчас это не обязательно», но молчит, она не может выдавить из себя ни звука, когда он над чем-то смеется, и по инерции гладит большим пальцем тонкую кожу запястья. Сердце Жени в груди делает кульбит, и беда приходит раньше осознания – руки ее внезапно моментально покрываются мурашками, и Женя застывает, стараясь не дышать, провалиться сквозь землю, сделать что угодно, только бы он ничего не заметил, только бы, пожалуйста, боже… - Ты замерзла? – тихо спрашивает он, наклоняясь к ее уху так, чтобы кроме нее никто не расслышал, и Женя медленно кивает, стараясь казаться отстраненной, безучастной, абсолютно серьезной. Все это тоже идет прахом, когда он невозмутимо подтягивает ее ближе, вжимается грудью в спину, фактически окутывая собой, и – Женя с ужасом слышит это по голосу – улыбаясь, сообщает Илье: - Женечке холодно. «Это все юношеская непосредственность», - мысленно повторяет себе Женя, - «он снова не пытается тебя оскорбить, он не хочет нарушать твое личное пространство, он ничего такого не подразумевает, конечно, у него и мысли об этом нет…» - Прекрати ерзать, - вдруг говорит он совсем уже другим тоном, не тем, которым спрашивал, замерзла ли она, и уж точно не тем, которым обращался к Авербуху, - или тебе опять жарко, Женечка? Сердце падает в желудок вместе с отчаянной попыткой проглотить возмущение – Женя вся подбирается, превращаясь в натянутую струну в кольце его рук, и игнорирует, сжав губы. «Детский сад», - хочет сказать она, она хочет посмеяться над ним, над всей этой ситуацией, но она не может, она вообще ничего не может сказать, сделать, и главное – ничего не может ему предъявить. Она учится дышать заново, прогоняя от себя странную стремную мысль: разве такое когда-нибудь с ней случалось? Почему она так чувствует себя, в чем причина, в чем проблема, в чем корень этой проблемы? Ведь был же Саша Энберт, были бесконечные изнурительные тренировки, был все тот же физический контакт, разве это что-то другое? Он снова смеется, что-то отвечает Илье, и Женя, сквозь пелену странных мыслей слышит насмешливое: - …устала и сейчас, кажется, уснет. Позовете Жанну, она же ее отвозит? Илья уходит, и Женя холодеет – они остаются вдвоем, а он, кажется, только что решил за нее, когда им заканчивать тренировку… - Ты плохо спишь? – нарушает он тишину, и Женя делает над собой колоссальное усилие, чтобы не взорваться, чтобы не выглядеть уязвимой, слабой, задетой, - или просто пригрелась? Это звучит почти как пощечина, но Женя делает вид, что не поняла. - Я плохо сплю, - твердо повторяет она, высвобождаясь из его рук, - разреши? Ты знаешь, это лишнее. Я все понимаю, есть моменты, когда это необходимо, но можно ведь держать дистанцию… Все это время она старательно избегает смотреть ему в лицо, в глаза, она злится на себя за это, но не может пересилить, она даже не хочет признаваться себе, почему ей вдруг становится так неловко… Она не собирается об этом думать, потому что это не имеет значения. - Личные границы, - уверенно повторяет она, и все же вскидывает лицо, натыкаясь на – кто бы мог подумать – насмешливый взгляд. Он кивает, кривит рот в ухмылке, и Женя вдруг вспоминает высокопарное слово – непристойно. «У него непристойно пухлые губы», - думает она, и тут же осознает, о чем она только что подумала. Но страшнее другое – ухмылка его становится шире, потому что он понимает. Женя не знает, как, откуда она это знает, но она знает: он понимает, о чем она подумала, он понимает, что дело не в… - Окей, босс, - поднимая руки ладонями вверх, спокойно кивает он, - границы так границы. Если хочешь. - Я хочу, - быстро кивает Женя, и прикусывает язык, понимая, как это прозвучало, - хочу границы. Он молчит, и смотрит, словно ощупывает ее взглядом, и это – Женя сглатывает ком, родившийся в горле – не взгляд ребенка, не взгляд мальчишки. Женя ощущает, как от этого взгляда у нее начинают алеть кончики ушей, и отводит свой, трусливо озираясь. К счастью, Жанна приходит быстро, и Женя, торопливо прощаясь, спешит ретироваться, обгоняя наступающий приступ тахикардии. «Личные границы», - повторяет в ее голове мерзкий, осточертевший голосок, - «твои личные границы. Кому нужны твои границы, дурочка? Кому ты нужна? Признайся, ты ведь сама это придумала, сама придумала, потому что тебе это было нужно, признайся, признайся, ну!» «Я все придумала», - говорит себе Женя, утыкаясь лбом в прохладное стекло авто, - «у меня в голове опять какая-то чушь. Все потому что я мало работаю, много времени посвящаю самокопаниям. Надо взять за правило, пахать как конь, пахать больше, больше, еще больше. Впереди много работы. Расслабляться некогда».