Перезагрузка

В жизни Жени было много падений, и это не становится особенным. В принципе, ничего ужасного не происходит, судьи не валят их так, как могли бы, они живы, целы, и Женя убеждена – больше подобное не повторится. Она не знает, откуда, почему в ней живет эта уверенность, но она есть. Спокойствие горит у нее в груди ровно до того самого момента, когда под камерами он вальяжно забрасывает руку ей на плечи, собственнически обнимая за шею. Женя чувствует себя так, будто на нее набросили аркан. «Это все будет в интернете через считанные часы», - сообщает временно молчавший голос, - «все оценят твое самоуважение» Женя напрягается всем телом, вытягивается в струну, и старается отвечать четко, лаконично, твердо, не допуская ненужных эмоций. Женя ощущает себя дипломатом, пока на один из ее аргументов он не бросает ленивое «забей», и не притягивает ее ближе, практически прижимая головой к собственной груди. Женя делает глубокий вдох, выдох, и пытается соорудить на губах спокойную улыбку. Она справится с этим, она справлялась и не с таким, здесь нет ничего особенного, он ничего не сделал, ничего не… - Мужа и жены! – радостно выдает он, в ответ на вопрос о возможных амплуа для последующих номеров. Женя давится воздухом, сердце больно ударяется о ребра, и заходится бегом. - Это была шутка, - запальчиво перебивает она, и понимая, что закапывает себя сама, стараясь сохранить в голосе твердость, добавляет, - здесь нужно было смеяться! «Это была не шутка», - ржет нечто в ее голове, - «какие уж тут шутки?» Он снова крепче жмет ее к себе, и Женя понимает, что перестает чувствовать сердце – так быстро оно бьется. На этот раз он явно психует, понимает Женя, когда плечи сковывает болью; это практически грубо, но она не может ничего возразить – их снимают. Все это совсем скоро станет достоянием общественности. Осталось только подождать, и она проснется знаменитой. Жене хочется плакать и смеяться одновременно, от отчаяния и собственного бессилия. Как только камера выключается, она убегает в раздевалку, не прощаясь, проклиная весь свет за то что именно сегодня мать оказалась занята, именно сегодня он обещал подвезти ее, именно сегодня она ненавидит его так, как никогда прежде, потому что прежде никогда и никто не смел ставить ее в такое неловкое положение, выставлять бессловесной дурой, сопливой девчонкой, лапать как… как сопливую девчонку! Она едва успевает переодеться, как слышит скрип двери, и вместе с этим скрипит зубами; она уже знает, кто это, только один человек может войти без стука, только один человек входит без стука всегда, куда бы он не пришел, потому что он уверен, что ему дозволено все. - Это женская раздевалка, - с места в карьер бросает Женя, отчего-то вжимаясь в лавку задницей, пытаясь сдержать порыв подскочить с места, когда он подходит, и неожиданно присаживается на корточки напротив нее, заглядывая в лицо, - ты что, сменил пол? - Интересно? – ухмыляется он, и Женя чувствует, как лицо заливает алым, как оно горит, как вспыхивают кончики ушей, - про пол… - Нет, - почти выплевывает она, - мне ничего не интересно. Поезжай, пожалуйста, мне нужно побыть одной и привести мысли в порядок, да и тебе надо отлежаться, что ты… Воздух вышибает из легких, когда он, с абсолютно невозмутимым видом, задирает подол ее юбки, и накрывает колено. Ладонь у него горячая, как и всегда, и крупная, кажется еще немного, и он сможет охватить ее… От этих мыслей Жене становится душно, но еще хуже ей становится от странного ощущения, она хочет назвать это паникой, но не может, потому что помимо паники там есть еще что-то, что-то, что заставляет ее ерзать, крепче сжимать бедра и отводить глаза, чтобы не дай бог не встретиться с ним взглядом. - Ты сказала, что ударилась коленями, - спокойно отвечает он, и принимается ощупывать, - больно? - Нет, - на автомате выплевывает Женя, - не больно, уйди, не трогай, я тебя просила, не надо, блять, пожалуйста… - Вау, - говорит он, - успокойся, не злись. Его рука жжет колено, большой палец вырисовывает на коже узоры, и Жене внезапно начинает казаться, что она уснула, что она сошла с ума, что все это какой-то бред, этого не может быть в реальности. Она вжимается в лавку так, что становится больно, будто пытаясь врасти в нее, раствориться, исчезнуть к чертовой матери, и в какой-то момент ее собственное тело начинает казаться ей чужим. В этот момент она предпочитает абстрагироваться от происходящего, потому что это чудовищно, этого просто не может быть, она просто не может испытывать подобное здесь, сейчас, к нему, он ведь ничего не сделал, он просто проявил вежливость, он ничего такого не хотел… В животе, чуть пониже пупка, затягивается тугой ноющий узел, и Женя едва не всхлипывает. «От досады!», - быстро объясняет она себе, но на всякий случай жмурится, чтобы проверить, может ли это действительно быть галлюцинацией, и пропускает момент. Потому что когда пальцы его свободной руки едва касаясь очерчивают линию челюсти, прихватывают лицо, будто фиксируя его, а затем чужие губы накрывают ее, становится поздно. От неожиданности и шока Женя ахает, запоздало понимая, что именно сделала, и застывает, не в силах пошевелиться, не в силах сопротивляться. «Как будто ты хочешь», - визжит голос в голове, - «как будто ты не представляла» Она не представляла, не представляла этого, точнее – не представляла, как именно это будет, как именно это вообще может быть. Разумеется, в ее жизни были поцелуи. Конечно, они были! Женя хорошо помнит это странное волнение в груди, осторожные прикосновения чужих губ, аккуратные и мягкие, помнит, как потели руки, как она старалась ответить, помнит, как вскоре это стало дежурным, как кивок при встрече, потому что это аксиома: если вы вместе, вы целуетесь. Вы же взрослые люди. Женя не помнит, чтобы кровь так приливала ко лбу, к щекам, а в груди становилось так тесно и тяжело, не помнит, чтобы эта тяжесть огромным огненным комом спускалась в живот, немели бедра, а вслед за ними – все тело. Где-то на периферии ее рассудка проскальзывает странная мысль о том, что – странно, но она будто больше себе не принадлежит, она не может пошевелить и пальцем, а еще она не может ответить. Она так и сидит, вжавшись спиной в стену, сжав край лавки под собой так, что побелели костяшки, и позволяет ему делать что-то… Что-то. Женя судорожно втягивает воздух носом, но воздуха отчаянно не хватает, и от этого голова начинает кружиться еще сильнее, но это не главное, потому что – это все не то, не так, как она читала, видела, слышала. Это и хуже, и лучше одновременно. В какой-то момент она понимает, что губы болят странной, мучительно приятной болью, как заживающий синяк, когда ты, забывшись, нечаянно надавливаешь на него, и острее всего это чувство становится тогда, когда он прикусывает нижнюю – совсем не нежно и мягко, не так, как показывают в кино. Женя всхлипывает, шире раскрывая рот, и губу оставляют в покое, только язык скользит по кромке зубов, очерчивая линию, и с нажимом касается неба. Женя думает, что должна отстраниться. Она уверена, что это должно закончиться, еще она уверена в том, что это не должно было начинаться, в ней еще теплится надежда, что все это – бред ее усталого, измотанного сознания, что это сон, когда она впервые полноценно сталкивается с этим. Это простреливает ее насквозь, не церемонясь, оно рождается даже не внизу живота, как писали в книгах, оно скручивает ее между ног, настолько сильно, что в какой-то момент ей чудится там наглая чужая ладонь. Но одна его ладонь по-прежнему сжимает ее колено, вторая придерживает подбородок, поэтому это все она, только она, ее ощущения… Женя думает, что когда все это закончится, ей обязательно станет страшно. Но пока Жене не страшно. Женя на пробу толкается своим языком навстречу его, жмурясь, и подается вперед – по инерции, конечно. В ее голове проносится мысль о том, что все это совсем не так, и со стороны, наверное, это не выглядит так красиво, как нужно; это мокро, это грязно, липко, низко, все это происходит не с ней, это какая-то порнография, вот – то самое слово. Эта мысль действует на нее отрезвляюще, будто поток ледяной воды, она не знает, как находит в себе силы оттолкнуть его, но она находит, и в тот момент, когда их губы разлепляются с влажным похабным звуком, Жене действительно становится жутко. Что это было, что она сделала, что она позволила сделать? Жене кажется, что это настолько плохо, что хуже быть не может, но он смотрит на нее в упор, с каким-то странным прищуром, и ехидно кривит рот, которым только что… «Господи», - думает Женя, - «блять, блять, блять, блять» Сердце колотится в такт, быстро и больно ударяясь изнутри о грудную клетку, глаза начинает щипать, Женя понимает, что должна сейчас сказать что-то, но она едва может говорить. - Прости, - опережает ее он, и Женя думает, что? Ничего себе, думает Женя, он понял, что это было… ужасно, понял, что это лишнее, что он перешел черту, что этого не нужно было делать, что это больше никогда не повторится, что у ее терпения есть границы! - Прости что уронил, - говорит он, и сердце Жени подскакивает в горло. - За это? – срывается она, - за это? Не думаешь, что это не совсем… то… То, что ты сейчас сделал… Женя опускает глаза, чтобы не смотреть на него, потому что видеть эту ухмылку невыносимо, но она все равно чувствует ее, чувствует кожей. В какой-то момент ей даже кажется, будто он видит ее сквозь одежду, и от этого к горлу подкатывает паническая тошнота. - Ну так, - со смешком продолжает он, - вот за это не прости, Женечка. Это было круто. Это даже можно считать извинением. Эмоции – чистейшие, яркие, болезненные и колкие заливают ее от макушки до пяток, и Женя запоздало понимает – их не было так долго, она почти забыла, как это, что это вообще такое. - Извинением? – взрывается она, и подскакивает, хватая сумку, - извинением? Это хамство! То, что ты сделал… Не спросив! Ты… ты что, ржешь надо мной? Он действительно смеется, и от этого становится еще хуже, Женя борется между желанием уйти и хлопнуть дверью, и настоять все же на своем, выяснить, что его рассмешило, что это было, что это вообще такое… - Твой бывший, - задыхаясь от смеха, выдает он, и Женя холодеет, - что, - он снова сгибается пополам, - у тебя разрешение спрашивал? Спрашивал разрешение, чтобы тебя поцеловать? Пиздец. - Конечно, - на автомате выдыхает Женя, и получает новое: - Пиздец! – он распрямляется, наконец, и небрежным движением поправляет волосы, - ясно, тогда ясно. Все, пойдем, Дима ждет. - Ясно, - пытаясь прогнать оцепенение, повторяет Женя, - ясно… Ясно что? Я просила тебя не делать ничего, просила! Личное пространство, мы же говорили, и… Я никуда с тобой не поеду, я вызову такси. Мне надо подумать. - Дома, - хмыкает он, и Женя замирает. Она не может понять, что это за херня, и почему она теряется; это знают все, она никогда не лезет за словом в карман, у нее все в порядке с умением отстоять себя и свои интересы, и он, прямо скажем, не строит никаких словесных ловушек, но она в который раз не находит, что ответить по существу. - Подумаешь дома, - повторяет он слишком резко, и тут же, буквально на глазах, меняет интонацию, - ну перестань, ну получилось и получилось. Не загоняйся, забей. Идем. И Женя, неожиданно для себя, молча кивает, молча подхватывает сумку, и молча проходит вперед, в открытую для нее дверь.