Перезагрузка

Женя не спит. Она понимает это внезапно, широко раскрытыми глазами глядя в потолок. Минутой ранее ей кажется что все это сон, странный, густой и терпкий, словно аромат чужих духов, окутывающий ее с ног до головы, заползающий в ноздри, заполняющий легкие, проникающий в кровь. Женя смаргивает наваждение, и тянется к телефону. Она не хочет делать этого, хотя бы даже потому что свою часть работы она выполнила: сторис с обращением к негодующим фанатам уже улетела в сеть, и даже получила отклик. Об этом Женя тоже не думает, потому что это не имеет значения. Дежурное «love you» - это просто дань вежливости, она бы тоже написала подобное человеку, который поддержал ее в трудной ситуации, в этом нет ничего из ряда вон выходящего… Ничего. «Твой бывший», - против воли звучит в голове насмешливый чужой голос, - «спрашивал разрешение, чтобы тебя поцеловать?» Женя делает глубокий вдох, и медленный выдох, силясь успокоить сердцебиение. Она знает, что должна сделать, она поняла это еще там, в раздевалке, когда услышала издевку в его голосе. Она должна вспомнить это, должна вспомнить то настоящее, что у нее было, то чистое, светлое, наполненное бесконечным уважением друг к другу, робкое, как и положено первой юношеской влюбленности. Она должна вспомнить, и это пройдет. Фантомное ощущение чужого умелого языка, настойчиво скользящего ей в рот, схлынет, потому что этот порыв вообще не должен был найти в ней отклик, и по факту он не нашел… «Кому ты врешь», - просыпается голос в ее голове, - «кого ты пытаешься наебать, милая моя? Ты вовремя проснулась, мало ли что вообще могло случиться на этой лавке…» Женя переворачивается на живот, и утыкается лицом в подушку, стараясь прогнать эти мерзкие, гадкие мысли, Женя вспоминает – судорожно, почти отчаянно – другие руки, тонкие музыкальные пальцы, осторожные прикосновения других губ, мягкие и деликатные, ненавязчивые, другой голос. Женя не хочет вспоминать другое, потому что это лишнее, потому что это в прошлом, но она должна, потому что это было правильно, это было верно, необходимо. Она помнит свой первый раз очень смутно и смазано, и это, пожалуй, хорошо – она не может сказать, что в этом было что-то необыкновенное, кроме банального «мы были вместе». Физическая близость переплетена для нее с духовной, потому что что-то такое сказал он, когда ей стало слишком больно, и она попросила остановиться. Он сказал, это не главное. На самом деле, он вообще отказался говорить с ней, когда все закончилось, и она спросила, все ли было хорошо. Он сказал: главное, это было. И в тот момент это действительно было самым важным. Еще он сказал, что она худая. У нее очень острые коленки, как у маленькой девочки. Он сказал, что это забавно. Женя не думала о том, было ли это нормальным – говорить девушке, с которой только что переспал, о том, что она забавная, она не считала нужным думать об этом. Еще он сказал: «разреши?», и после кивка, осторожно коснулся ее губ своими. Это было здорово. Это, конечно же, было здорово, это не могло быть иначе. После, Женя не хотела вспоминать о том, что он сказал ей еще кое-что, да это и не имело никакого значения. Подруги и раньше говорили ей, что секс – это не настолько классно, как может показаться на первый взгляд, и от поцелуев мурашки бывают только в кино. В реальной жизни главное не это. «Твой бывший, что, спрашивал разрешение, чтобы тебя поцеловать?» - снова звучит в голове, завершая тираду удивительно искренним, - «пиздец!» «Почему», - думает Женя, - «почему пиздец» Он просто уважал ее, он беспокоился о ее желании. Любой женщине приятно, когда… Женя врет себе, потому что не врать она не может. Ложь выглядит правильно, она плотными слоями ложится на изувеченное недавним потрясением сознание, она позволяет не думать о том, что мурашки от поцелуев бывают не только в кино. Не думать о том, что от поцелуев бывают не только мурашки. «Интересно», - думает Женя, - « а он бы назвал меня худой?» Она знает, что он смотрел на нее, она помнит, что она сказал ей, и хоть она не может перестать сомневаться в том, что это была не насмешка, она все еще слышит, как он произносит это. «У тебя красивая грудь» «У тебя же наверняка кто-то был, и что? Тебе никогда не говорили? Чувак, конечно, полный дебил, если так…» Женя закрывает глаза, и думает, что было бы, если бы тот, с кем когда-то все случилось, сказал ей что-то подобное. Что она почувствовала бы, если бы он посмотрел на нее без одежды другими глазами, так, как даже в одежде смотрел другой человек. Женя пытается представить это, и представляет что-то совсем не то. Она не знает, как это вообще происходит, как получается так, что место одного человека в ее воспоминаниях занимает другой, тот, которого там не было и быть не могло, тот, кто никогда не окажется на этом месте, потому что это невозможно, нереально, это какой-то сюр… Женя не хочет этого знать, но откуда-то знает, что с ним все было бы по-другому. Он сказал бы ей что-нибудь, что-то такое, от чего перехватило бы дыхание, и стало бы и жутко, и противно, и… «Тебе не было противно», - говорит голос в ее голове, и на этот раз он почему-то не язвит, не пытается издеваться, он убийственно серьезен, - «тебе было хорошо. Тебе понравилось. И ты хотела, чтобы он сделал так еще. Ты надеешься, что он сделает так еще. Потому что он не будет спрашивать, и тогда ты сможешь свалить все на него, сможешь обвинить его, и обелить себя» Женя вздрагивает всем телом, выныривая из собственных мыслей, и садится на постели так резко, что голова начинает кружиться. Она больше не хочет думать, она больше не хочет ничего делать, она просто хочет отмотать время назад, чтобы не было этой стычки – она принципиально не желает называть случившееся иначе – чтобы не было их встречи, чтобы вообще ничего не было, чтобы… Женя чувствует, как глаза начинает предательски пощипывать, и старается сморгнуть, так бывает вечерами, а по ночам бывает даже хуже, но она старается не придавать этому значения, это просто хандра, она случается со всеми и проходит, рано или поздно… Чтобы отвлечься, Женя тянется к телефону, и хочет написать Крису, но почему-то останавливается на полдороги, и не задумываясь, что делает и зачем, пишет другому человеку, пишет какую-то несусветную глупость, и даже не проклинает себя за сантименты, и даже – впервые за долгое время не пытается оправдать. - Мне не нужно себя оправдывать, - вслух произносит Женя, и понимает вдруг, что ей действительно становится легче, - мне не нужно себя оправдывать. Я ни в чем не виновата. Я не сделала ничего ужасного. Ничего. «Ты норм? Голова? Ничего не болит? Не кружится?», - пишет она, и отправляет вдогонку совсем уж дикое, - «позвони мне, я ж переживаю» Храбрость улетучивается мгновенно, как только до нее доходит – сообщение прочитано, руки снова холодеют, а затылок начинает раздувать подскочившим давлением. Когда телефон звонит, она не может принять вызов несколько секунд, а решившись, старается говорить как можно более серьезно, добавляя в тон покровительственных ноток. - Переживаешь? – уточняет он, и Женя напрягается мгновенно, потому что не слышит насмешку, хотя знает – насмешка должна быть, потому что ее порыв глупый, нелепый, смешной и неуместный, - ты серьезно? Я же сказал, забей, или… У тебя что-то не так? Что-то болит? Женя пытается понять, что ее беспокоит, пока придумывает ответ, но не может сформулировать это правильно, это нечто странное, и это почти можно потрогать, оно осязаемо, оно висит в воздухе… - Почему? – спрашивает она, пристально глядя в одну точку на стене, и пытаясь поймать собственную мысль за хвост, - почему я должна забить. Ты приложился об лед головой, причем со всей силы, я представить не могу, что это такое, а у меня было много… много всякого. Я не… Не должна иметь к тебе особенное отношение. У меня его нет. Но просто. По-человечески. Разве я могу забить? Разве это нормально? Женя говорит сбивчиво, прерываясь, и в потоке сознания начинает, наконец, осознавать, что именно смутило ее сразу, смущало весь день, и почему она не обозлилась за этот украденный поцелуй по-настоящему, так, как могла обозлиться. - Это нормально, - спокойно говорит он, подтверждая все ее опасения, - так и должно быть. Мне нихера не будет. Забей. Конечно, жаль, что все так вышло, но я вроде извинился, и ты… Женя хочет разозлиться за эту ремарку, но злость оседает пеплом у нее в легких, и дышать становится тяжело уже от другого. - Это ненормально, - перебивает она, - так не должно быть. Я не могу забить, я не хочу забивать, потому что я беспокоюсь, блять, я… Прости… Он тихо смеется в трубку, и Женя вдруг внезапно очень четко осознает, что вот здесь – не может проиграть, не имеет морального права. - Если тебе так хочется, - твердо говорит она, и впервые за очень долгое время эта твердость неподдельная, не напускная, - ты можешь и забить на это. На себя. Но меня не проси. Я не смогу. Даже если очень захочу, я все равно не смогу. Я даже уснуть не смогу, понимаешь? Он какое-то время молчит, и ей уже начинает казаться, что дело не в нем, а в перебоях со связью, когда молчание прерывается, и он выдает: - Если честно, не очень. Но окей, я не буду просить тебя забить на меня, Женечка, - он тихо хмыкает, и Женя чувствует, как к щекам снова приливает кровь. «Он изнасиловал твое имя», - подсказывает ей язвительный голос, - «почему, когда он говорит его, это звучит так, будто он в тебя…» - Я не буду просить тебя забить, потому что мне нравится, когда девушки с такой грудью думают обо мне. И не могут уснуть. Я бы хотел помочь тебе, правда… Секунду Женя думает, не ослышалась ли, еще несколько секунд пытается принять тот факт, что он действительно сказал это, еще несколько секунд она безуспешно пытается восстановить сбившееся дыхание, а потом, не понимая, что вдруг такое на нее нашло, четко и ровно, практически по слогам произносит в трубку: - Пошел. Нахуй. Сбрасывает вызов. Утыкается лицом в подушку, и долго, некрасиво, истерически смеется. А потом, незаметно для себя, проваливается в сон.