Перезагрузка

Женя просыпается рывком, словно выныривает на жару из ледяной воды, и морщится – сердце колотится так, что ей становится больно, дыхание перехватывает от накатившего осознания: это был не сон. Все это было по-настоящему, все это действительно произошло, произошло в реальности, она допустила это, и с последствиями этого ей теперь придется жить. Женя не хочет открывать глаза, потому что не хочет убеждаться в своей правоте: она не дома, не в своей кровати, и главное – она не одна. Женя думает, что так, наверное, с утра ощущают себя девушки, на пьяную голову совершившие ошибку, которую нельзя исправить. И пусть она не была пьяна в привычном понимании, с ней что-то произошло, что-то ударило ей в голову, затуманило рассудок и заставило согласиться на все это. Женя не хочет открывать глаза, но и держать их закрытыми больше не может: она буквально видит события прошедшей ночи, и от этого сердце ускоряет бег втрое, так, что она действительно начинает задыхаться. Вдобавок ко всему она вдруг остро чувствует его руку, лежащую поперек ее груди, и ненормально горячее тело, прижимающееся к боку. Это добивает ее окончательно, вкупе с незамедлительной реакцией собственного организма: во рту мгновенно пересыхает, а между ног начинает закручиваться узел. «Позорница», - думает Женя, - «дешевая потаскуха, которую отвезли в отель. Подожди, он растреплет это своим дружкам, и ты придешь к успеху, о котором так мечтала» Стыд обжигает щеки изнутри, в груди становится невыносимо тесно, а горлу комком подкатывает тошнота, и Женя жмурится изо всех сил, прогоняя надвигающийся приступ паники. «С другой стороны», - быстро размышляет она, - «нас ведь никто не видел, никто не знает… Он может говорить что угодно, но как он докажет, что это не его фантазии? Мы не пара, мы просто не можем ею быть, мы партнеры, а что там и кто говорит – не имеет никакого значения» Женя думает, что ей нужно незаметно встать, одеться, и уйти, а после продумать разговор во всех деталях, так, чтобы он понял: то, что произошло вчера, было глупым порывом, она уступила ему раз, но это больше не повторится, и если они хотят сохранить нормальные рабочие отношения, им необходимо сделать вид, что ничего этого не было. Им необходимо соблюдать нейтралитет, им необходимо… Женя медленно, по миллиметру двигается к краю кровати, стараясь не дышать, отчаянно кусая губу, ее несчастное сердце, кажется, отбивает все 200 ударов в минуту, когда ее снова настигает кара: сначала она слышит усмешку, а затем, все еще не открывая глаз, понимает, что ее подгребают обратно, под себя, нависают сверху и смотрят. В какой-то момент этого кажется мало, потому что Женя, словно в слоумо, ощущает как чужое колено уверенно вклинивается между ее ног, раздвигая их, а к бедру притирается что-то тяжелое, горячее и влажное. - Маневр не удался, - констатирует он, и мягко клюет ее в губы, - доброе утро, малышка. Отдохнула? Нигде не болит? Женя думает, что однажды она сможет привыкнуть к его откровенности, обезоруживающей прямолинейности, но это точно произойдет не сейчас. Сейчас она вспыхивает, как сухая трава от искры, распахивает глаза, и смотрит на него взглядом, полным чистейшего негодования. - Не мог бы ты слезть? – стараясь скрыть дрожь в голосе, говорит она, - я… эээ… собиралась… эээ… Я хотела… Мне нужно… - Я тоже кое-что хотел, - пакостливо улыбаясь, кивает он, - собирался. И мне очень нужно. Смысл его слов доходит до Жени не сразу, но то как он смотрит, заставляет ее покрываться мурашками с ног до головы; кожа внезапно становится удивительно чувствительной, она словно ощущает каждую морщинку на простыне, каждую складочку, чувствует вес его тела, и густой, терпкий запах пота и возбуждения – чужого и своего. Он смотрит на нее так, будто знает, о чем она думает, ловит за хвост каждую постыдную мысль, и от этого взгляда промежность сводит судорогой; Женя рвано выдыхает, борясь с порывом потереться о него, чтобы хоть немного облегчить эту пытку. Ей кажется, что она свихнулась, у нее окончательно поехала крыша, потому что это бред, так не должно быть, так никогда не было, она никогда не чувствовала ничего и отдаленно похожего на это, и это было правильно, а теперь – теперь стыдно, потому что в ее эмоциях нет ничего хорошего. «Это называется похоть», - подсказывает не вовремя проснувшийся внутренний голос, - «а ты и не знала, как оно бывает на самом деле. Маленькая наивная невинная девочка» - Мне нужно домой, - говорит она, но собственный голос звучит так жалостливо и слабо, и ей тут же кажется, что молчание было бы лучшим решением. - Я тебя отвезу, - кивает он, - когда мы закончим. И кончим, - он хмыкает, и Женя, наконец, находит в себе силы дернуться. - Пусти! Ты что, собрался меня насиловать? Ты понимаешь, что это неприлично? - В этом и суть. - Не в этом! – Женя снова дергается, в попытке вывернуться из под него, сталкивается своей грудью с его и шипит – грудь ноет, все тело ощущается как один большой застарелый синяк, прикосновение к которому вызывает приступ мазохистского удовольствия, - вчера так вышло, мы ошиблись, я ошиблась, и ты, с кем не бывает, давай забудем все это как страшный сон и не будем возвращаться к этой теме, это лишнее, это помешает нам работать… - Ты ебанулась? Женя останавливается на полуслове, во все глаза глядя на него, и снова пытается выползти, на что получает резкое: - Не ерзай! Я не железный, а ты так боишься, что тебя… чего ты там сказала, изнасилуют? Вчера так вышло, мы ошиблись? Страшный сон? С кем не бывает? - Ну да… - С тобой, - Женя жмурится, стараясь не встречаться с ним взглядом, смотреть в потолок, на светильник, в окно, куда угодно, - с тобой этого не бывает, Женечка. Из того что я видел ночью, кажется что с тобой вообще ничего не было. Твой бывший что, скорострел? Или у него там с мизинец… Или там охуенный набор всего и сразу, угадал? - Мой бывший – прекрасный человек! – взбрыкивает Женя, здравый смысл приказывает ей молчать, заткнуться прямо сейчас, и потребовать от него оставить ее в покое, но эмоции зашкаливают настолько сильно, что она не может с ними совладать. «Так бывает всегда», - ехидно подсказывает внутренний голос, - «когда кто-то попадает в твою болевую точку. Охуенный набор, как тебе?» - Уважаемый, достойный, очень умный, воспитанный и образованный! Он столько добился в жизни, что тебе не снилось, и мне не снилось тоже… - Надеюсь, ему снилось, как ты кончаешь. Потому что он точно не видел этого в реале. И убери нахер руки от груди, я уже все там видел, чего ты пытаешься прикрыть? Твой уважаемый не сказал тебе, какая она классная… - Он не позволял себе такого, никогда, и вообще! Со мной никто себе такого не позволял! - Заметно, - практически выплевывает он ей в лицо, - будем считать, что я у тебя первый. - Невыносимо, - отвечает Женя. На самом деле, она, наверное, никогда не была настолько растеряна, никогда так не терялась, она всегда, абсолютно всегда могла подобрать нужные, правильные, уместные слова. Теперь она может только отбиваться, потому что на этом поле ей не победить, не стоило даже пытаться влезать туда, где она заведомо не фаворит. Она напрягается для последнего рывка, набирает в легкие воздух, чтобы высказать, наконец, свою четкую и непреклонную позицию, но в этот момент он словно чувствует ее намерение, и мгновенно меняет тактику. «Тактикой» Женя назовет это позже, потому что очень сложно думать, когда тебе горячо дышат в ухо, прихватывают губами мочку, и нескончаемым потоком шепчут всякую чушь. Женя мгновенно забывает все, что только что планировала выдать, она вообще перестает понимать, где она, кто она, она понимает только, что ее штормит, голова снова идет кругом, все мышцы расслабляются, а между ног снова становится невыносимо горячо. - Пусти, - уже скорее из вредности предпринимает она попытку вывернуться, - я не хочу. Это не… не добровольное согласие! - Хорошо, - кивает он, жестко оглаживая ее талию, большими пальцами очерчивая чувствительное место ниже ребер, - хорошо, говори что хочешь, если тебе так легче. - Мне так не легче, - бубнит Женя, и сдается, сама отираясь об него всем телом, - я хочу домой! - Ты хочешь, - как-то зло говорит он, не прекращая жадно ощупывать ее тело, - чтобы за тебя решили. Сделали тебе хорошо. И чтобы ты потом могла в этом кого-то обвинить. Потому что ты не решала. Тебя заставили, так вышло. Так? Женя не планирует отвечать на этот откровенный наброс, на эту полную чушь, но где-то в глубине души, где-то очень глубоко, что-то странное ворочается в ответ на его слова, будто он снова попал в больное место, вскрыл какой-то нарыв, разбередил то, что долго гноилось под семью замками. Женя цепляется за подушку над своей головой, откидывается назад, рвано выдыхая, когда его рот снова находит ее грудь, ей кажется, что она могла бы расплакаться от того коктейля ощущений, который переполняет ее, ей кажется, что вся она превратилась в чувство, в оголенный нерв, в натянутую струну… …на самом деле, Женя преувеличивает, это слишком поэтично для того, что она испытывает на самом деле, но то, что она испытывает на самом деле, она никогда не сможет озвучить. Он делает это за нее, и Женя хнычет, злится, закрывает руками лицо, в истерике пытается заткнуть уши, чтобы не слышать этого бесконечного потока мерзостей, от которых внутри тлеет горячая головня. - При дневном свете классно, - говорит он, нависая над ней, и беззастенчиво рассматривая, - ты такая живая, это просто какой-то пиздец. Хочу драть тебя, и смотреть на твое лицо, хочу чтобы ты совсем растеклась, чтобы из тебя больше не лезла вся эта твоя херь, чтобы ты хотела только кончить, да? - Да, - соглашается Женя, - да. Каждое его слово раскаленным металлом стекает вдоль позвоночника, гнездится между ног, и уже одного этого хватает, чтобы прекратить думать, совсем, кажется, даже навсегда. Так, не думая, Женя тянет руку, с нажимом проводя пальцами по его животу, и повторяет это еще, еще, еще раз, радуясь довольному хриплому стону. - Я тоже так могу, - говорит она, не думая, просто позволяя всему, что приходит в голову срываться с губ, - могу дразнить. - А я тебя дразню? – смеется он, и видя, что Женя снова замирает, обороняясь, отвлекает ее, подхватывает под спину, тянет к себе, усаживает сверху, мучительно медленно надавливая головкой на вход, - может, сядешь сама? Ты же такая смелая. Потом не будешь говорить, что тебя заставили. Женя рвано дышит, жмурится, психует, его бездействие практически причиняет боль, но она действительно не может решиться на это сама. Поэтому сама она решается на хитрость: жалобно хнычет, мотает головой, и тянется к его губам. Хитрость срабатывает безотказно, и Женя добавляет себе очков, тут же забывая об этом, когда он, наконец, входит в нее до упора, несколько секунд смотрит ей в лицо, не отрываясь, а потом говорит: - Нарвалась? Теперь терпи. И жестко, почти грубо поддает бедрами. Потом Женя думает, что это позор, ее личный позор, это горячее потное марево на скомканных мокрых простынях, лишенное капли эстетики, исключительно животное, грязное, низкое; это позор, который никогда не должен повториться. Она думает об этом, натягивая белье, и не глядя на него, делая вид, что они не знакомы, что все это произошло не с ними, что это были какие-то другие люди. - Нам работать вместе, - в конце концов, выдавливает она из себя, - давай расставим все точки над «и» прямо сейчас, хорошо? Я… не снимаю с себя ответственности. Я сама виновата, я не понимаю, что со мной произошло, почему я дала тебе… повод, я… Мне очень стыдно. Этого не повторится. Я буду соблюдать твои личные границы, но и ты соблюдай мои, хорошо? Он молчит. Женя делает глубокий вдох, медленный выдох, успокаивая себя, приходя в себя, и нервно одергивает худи. Ноги у нее дрожат и подкашиваются, внутри еще ноет, все ее тело будто протестует против хозяйки, требует, чтобы она заткнулась, чтобы она вернулась в кровать, под горячий бок, чтобы она попросила прощение за свою тупость, за свой эгоизм. - Не провожай, - вместо этого говорит Женя, - я доеду сама. До встречи. До встречи на тренировке. И, не оборачиваясь, выходит из номера.