Перезагрузка

Жанна никогда не обсуждала с ней личную жизнь, и Женя была искренне благодарна ей за это – эта была та самая неприкосновенная сфера, вмешательство в которую посторонних было чревато скандалом. Жанна никогда не обсуждала с ней личную жизнь, но сегодня с ней что-то происходит, и Женя чует это с порога, и Женя пытается сбежать. - У вас все хорошо? – спрашивает Жанна, отлавливая ее на кухне, и Женя мысленно чертыхается: попить можно было и в ванной из под крана, необязательно было нарываться на допрос. Она сжимает зубы, медленно выдыхает, натягивает улыбку, и оборачиваясь, чеканит: - Да, у меня все хорошо, мам. А у кого это, у нас? Мать смотрит на нее так пристально, что Жене хочется провалиться сквозь землю, стакан подрагивает у нее в руке, но она продолжает улыбаться. - Это нормально, дочь, - говорит Жанна, и Женя стискивает стакан сильнее, так, что сводит пальцы, - я рада за тебя. Что бы ни произошло… - Ничего, - перебивает Женя, стараясь смотреть прямо ей в глаза, - ничего не произошло. Ничего не было. Ясно? Ничего не было, а если бы было, это была бы не я, потому что у меня в жизни другие цели, другие приоритеты. Да ты сама говорила, работа… - Ты не пропускаешь сеансы? – спрашивает мать, и Женя срывается, с грохотом опуская стакан на стол. - Вы что, издеваетесь надо мной? Причем здесь сеансы? Ты хочешь мне сказать, я ненормальная, мне нужен психолог, чтобы объяснил мне, что это нормально, быть еще одной тупой овцой, которая… Женя затыкается очень вовремя, но негодование рвется наружу вместе с подступающей истерикой: осознание произошедшего в полной мере доходит до нее только сейчас, обухом бьет по голове; ее начинает бить самый настоящий озноб. - Я не хочу об этом говорить, мама, - просит она, понимая, каким жалобным и срывающимся, наверное, кажется ее голос, - не хочу говорить ни о чем, мама, я хочу, чтобы вообще ничего этого не было, ты понимаешь? Ничего! Еще она хочет быть ребенком. Это осознание тоже доходит до нее, в комплект к предыдущему; она хочет быть маленькой девочкой, которая не должна решать ничего, которая должна только делать то, о чем ее попросят, и получать либо нотации, либо восхищения. «Ты хочешь», - издевательски звучит в ее голове чужой голос, - «чтобы за тебя решили. И чтобы ты потом могла кого-то в этом обвинить. Потому что ты не решала. Тебя заставили, так вышло». «Он был прав», - подтверждает ее собственный, - «поэтому ты так бесишься. Потому что он снова попал в точку» - Я понимаю, - обнадеживающе говорит мать, несколько долгих, томительных секунд смотрит на нее, и продолжает, - но так ведь не бывает, Жень. Ты не можешь спрятаться под одеяло от своих поступков и их последствий. Ты должна принимать решение, любой человек должен. А когда мы принимаем решения, мы несем за них ответственность. Женя молчит, уничтожая ее взглядом. Злость мешается в ней с обидой, она пытается перебороть ею желание разрыдаться – некрасиво и бессмысленно, прямо сейчас, и чувствует, что почти проиграла, когда Жанна как-то странно, с непривычной прохладой в голосе, спрашивает: - Он тебя обидел? Женя хочет сказать: «Да!», Женя хочет проорать это тысячу раз, но упрямый голосок в голове шепчет, что это не изменит реальности, не отменит того, что она сама согласилась на это, сама пошла, сама захотела, сама, сама, сама. «Ты не можешь переложить вину», - проносится у нее в голове, - «вот от чего тебе плохо» Женя смотрит на мать, сглатывает, и коротко мотает головой: - Нет. Жанна молчит, и это молчание звучит хуже отповеди. Особенно ужасно оно звучит в свете того, что это молчание уже второго человека за это утро, и что-то в глубине ее сознания подсказывает – она его заслужила. - Нет, - повторяет Женя, чтобы разорвать тягостную тишину, - я просто не хочу усложнять ситуацию. Я объяснила ему это, и я очень надеюсь, что мы друг друга поняли. Но сейчас я не понимаю, почему тебе это интересно, почему ты придаешь этому значение. Жанна молчит, и Жене становится плевать. На самом деле, конечно, ей не становится плевать, она просто очень бы этого хотела. Женя отворачивается, и идет мыть стакан, а когда возвращается, снова встречается с матерью взглядом. - Ты ожила, - говорит Жанна, и эти слова звучат как оплеуха, Женя вскидывается, готовая к полемике, но мать продолжает, небрежно вскидывая ладонь, словно прося ее о молчании, - уж поверь мне. Пока ты в спорте, для тебя нет ничего хуже поражения, поражение – все, что не золото, это ясно. Но когда ты становишься старше, и берешь на себя ответственность за другого человека, это так не работает… Нет ничего хуже, чем видеть, как твой ребенок сжирает себя живьем, день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Ничего не хочет, ни к чему не стремится. Не надо только, пожалуйста, петь про твое поступление, ты и сама знаешь, зачем тебе эта гонка. Нет ничего хуже, чем видеть это, не имея возможности помочь, взять это все на себя… А сейчас я вижу, как ты пытаешься оттолкнуть человека, который заставил тебя перестать смотреть в стену. Это грустно. От этого кажется, Жень, что тебе нравится страдать. Сидеть вечерами у себя, обдумывать дела давно минувших дней, и как все было бы, если… Женя сглатывает ком, подкативший к горлу, и думает: «Я не буду плакать» На самом деле, она не знает, чего в ней больше – слез или яда, готового вот-вот пролиться наружу, но в этот момент она почти ненавидит весь мир, собственную мать, себя саму… По правде говоря, ей хочется сказать очень многое. Ей хочется спросить, с чего вдруг женщина, которая прошла вместе с ней огонь, воду, и медные трубы, решила обесценить все то, что было до, все то, что сформировало ее как личность, ее боль, ее слезы, ее победы и поражения, триумфы и падения, преодоление, попытки доказать себе и всему миру, что эти гребаные два балла – это случайность, что она все еще может, и сможет больше, что она достойна называться Чемпионкой с большой буквы, потому что это единственное, что вообще когда-либо имело значение, то, к чему она шла с тех пор, как впервые шагнула на лед, будучи ребенком. Ей хочется спросить, почему она, по ее мнению, не имеет права страдать, если она действительно сделала все, но обстоятельства сделали больше, почему она должна делать вид, что ничего не произошло, если ее жизнь была разрушена до основания еще четыре года назад, а сейчас ветер развеевает остатки ее былых успехов, сейчас, когда она едва скручивает чертов сальхов на потеху публике, когда она вынуждена сидеть на таблетках, от которых кружится голова и хочется блевать, чтобы иметь возможность хотя бы просто зайти на него, и неужели она не понимает, неужели… Вместо этого Женя улыбается, и как можно более жестко и холодно говорит: - Спасибо за поддержку, мама. Я пойду к себе. Вечером у меня тренировка. *** Женя не думает, что должна стараться выглядеть особенно привлекательной. В конце концов, это всего лишь тренировка, такая же, как и сотни, тысячи других, что были в ее жизни до проекта, ничем не примечательная. Женя не думает, что должна стараться выглядеть нарочито небрежной, потому что ей стоит держать лицо. Женя думает, думает, думает, и впервые не пытается себя остановит, прекратить этот поток сознания, потому что когда Женя перестает думать, Женя начинает вспоминать. Сначала ее накрывает в душе, когда она, зажмуриваясь, подставляет лицо струям воды; ей стоит огромных усилий убедить себя в том, что дело сделал контраст, она замерзла, ее била дрожь, и она выставила слишком высокую температуру, но тело не хочет слышать ее. Тело покрывается мурашками мгновенно, совсем как утром, в проклятой кровати проклятого отеля, дыхание сбивается, руки начинают мелко трястись. Женя не хочет анализировать это, не хочет сравнивать, но против воли вспоминает другую кровать в другом отеле много лет назад, вспоминает, и в ужасе распахивает глаза, глотая воду. Накатившее возбуждение, душное, тяжелое, терпкое, словно смывает огромной волной какого-то липкого противного чувства. Женя не хочет признаваться себе, что это чувство люди зовут отвращением, но не может отрицать – это оно. Женя судорожно втирает в волосы шампунь, и пытается примирить себя с осознанием: только что она была готова тереться об стену, от воспоминаний о чужом, совершенно неподходящем ей человеке, но воспоминания о том, кого она когда-то любила так, что было страшно, больно и горько, мгновенно избавили ее от малейших отголосков желания. «Тебе было противно», - не без удовольствия подсказывает ей внутренний голос, - «вот, что такое это было, тогда, на этапе, когда он до тебя снизошел. Тебе было противно. Ты этого не хотела. Ты вообще ничего такого не хотела, ты не была к этому готова» Женя чувствует, как мечутся мысли в ее голове, ища достойное возражение, и не находят. «Мне было противно», - на пробу думает Женя, и снова закрывает глаза, впервые за все эти годы, вспоминая то, что так хотела забыть. Это изначально выглядело как ритуал, и Женя понимала это, не могла не понимать. Она пыталась, конечно, убедить себя в том, что близость с особенным человеком – это особенный момент, особенная история, но когда он, окинув ее тело нечитаемым взглядом, навалился на нее сверху, и даже не больно – сухо – втиснулся внутрь, она поняла, что никакой особенно истории не будет. Она поняла это еще отчетливее, когда боль, наконец, пришла: тупая, ноющая, больше похожая на нудное жжение, и она попросила его перестать, но он не перестал. Она была окончательно убеждена в этом, когда, после того, как все закончилось, он вновь окинул ее нечитаемым взглядом, потрепал по щеке, словно щенка, и сказал: «теперь мы стали ближе. Как части одного целого. Это шаг на пути к цели» Еще он сказал: «ты холодная, как рыба, в тебе нет огня. Но это не очень плохо. Зато у тебя есть характер» Потом он сказал: «ты такая худая. У тебя острые колени, как у ребенка» Потом… Женя не хочет думать, что было потом. Женя прижимается лбом к кафелю, и пытается НЕ думать, потому что сейчас, с высоты прожитых лет, все это выглядит еще более омерзительно, противно, чудовищно, сейчас, когда она может сравнить… «А вчера», - то ли помогая, то ли издеваясь, подсказывает ей внутренний голос, - «вот вчера тебе не было противно. Омерзительно, чудовищно, и все по списку. Вчера тебе было приятно. Он делал тебе приятно всю ночь, и все утро, а ты сказала, что это было ошибкой, и хлопнула дверью. Четыре года ты лелеяла воспоминания о человеке, который унизил тебя, чтобы оттолкнуть человека, который показал тебе, как это бывает. Может, тебе просто не нравится, когда тебе делают приятно, Женечка? Может, твоя мать права, может, тебе это нравится – страдать? Это ведь так удобно, это снимает с тебя все обязательства, делает ребенком, как ты и хотела…» Женя прячет голову в песок, словно страус, совершенно сознательно, начиная мысленно напевать с десяток идиотских песен, делать все, что угодно, лишь бы не думать, лишь бы не продолжать, лишь бы не признавать, что чертов внутренний голос прав, что все так, что… «Я не хочу его видеть», - садясь в машину, думает Женя, - «я не хочу его видеть, я не хочу его видеть, я не хочу его видеть» «Врешь», - сквозь шизофренический поток из мантр прорывается отдаленный, тихий и насмешливый, голос ее здравого смысла, - «врешь, Женечка. Ты очень хочешь его видеть. Просто боишься. Опять боишься. Всегда боялась». Женя мотает головой, затыкает уши наушниками, и нажимает на play.