Перезагрузка

Женя готова ко многому, Женя готова к чему угодно: к скандалу, к отповеди, к насмешкам и издевкам, даже к прямым оскорблениям, Женя заранее мысленно репетирует ответы на все возможные случаи жизни, но все равно просчитывается. - Добрый вечер, Евгения, - говорят ей, и проезжают мимо. С минуту Женя стоит, словно оплеванная, и не может понять, почему из всех вариантов он выбрал именно этот, и почему это прозвучало так унизительно, словно ее ткнули носом, как несмышленого котенка, указывая ее место. «Хорошо», - думает Женя, приходя в себя, - «может это и хорошо, если он решил держать такую дистанцию. Это значит, он больше не позволит себе ничего такого, значит, безопасное расстояние, это же идеально» Насколько это не идеально она понимает довольно быстро: когда он, слушая разъяснения Ильи по поводу нового номера, не пытается коснуться ее, обнять, дотронуться. «Он даже не сморит на тебя», - подсказывает ей внутренний голос, - «как ты и хотела. Он больше не будет тебя смущать» Еще одним ударом становится сама тема: Женя набирает в легкие воздуха, набирается смелости, чтобы сказать, что сумасшедшие влюбленные – не слишком актуальная тема, вряд ли они смогут продемонстрировать достоверность, но ее опережают: - Харли? – смеется он, - Жене будет сложно. Она же совсем другая, да, Женя? Это будет слишком откровенно. Жене кажется, ей со всего маху зарядили под дых. Худшим предательством становится то, что и Илья вопросительно смотрит на нее, словно тоже сомневаясь, соглашаясь, что Женя не вывезет такой образ, что Женя другая, что в ней этого нет, она холодная, но зато в ней есть характер… - Я смогу, - говорит она, как сквозь толщу воды слыша собственный дрожащий голос, - конечно, она другая. Но я же актриса. Актриса на льду. Женя давит из себя улыбку, и Илья как-то странно хмыкает, словно он что-то понял, что-то заметил, словно он тоже ощутил недосказанность между ними, висящее в воздухе напряжение. Женя давит из себя улыбку, и с ужасом осознает, что натворила: им предстоит тесный физический контакт, поддержки, им предстоит столько всего, а она не может заставить себя обернуться, и посмотреть на него, посмотреть ему в лицо, в глаза, потому что тогда она сразу вспомнит все. «Ты и так все помнишь», - не унимается внутренний голос, - «ты помнишь липкие холодные руки своего бывшего спустя четыре гребаных года. Помнишь, как он назвал тебя тощей сопливой девкой. Ты правда хочешь сказать, что забыла, как сегодня утром тебя довели до слез пальцами?» «Заткнись», - думает Женя, - «заткнись, заткнись, заткнись» Она ничего не помнит, она все придумала, ей просто приснился сон, ничего не было, не было и быть не могло, потому что она никогда бы так не сделала, никогда не поехала бы в отель с коллегой, с которым ее ничего не связывает, никогда не позволила бы раздеть себя и… Женя прижимает ладони к горящим щекам, и старается привести дыхание в норму, но не может, не может сосредоточиться, не может взять себя в руки. - Ты в порядке, Евгения? – спрашивает он, и она отдала бы так много, чтобы услышать в его голосе издевку. Но ее там нет. Он говорит спокойно, сухо, словно с чужим человеком, на которого ему плевать, осведомляется из вежливости, все очень просто. «Вы и есть чужие люди», - проносится в голове, - «ты же сама этого хотела, вот. Теперь так и будет, можешь сплясать по этому поводу, тебе очень повезло, он понятливый» - Меня зовут Женя, - зачем-то говорит она, поднимая голову, но все равно упорно глядя куда-то в бок, мимо него, - ты можешь звать меня Женя. - Ты думаешь? – произносит он, с сомнением, и выдает чудовищное, - мне просто показалось, так будет лучше. Ну, знаешь. Ты такая взрослая, серьезная мадам. Наверняка тебе комфортнее, когда тебя называют так. Так больше… уважения. К титулам. К возрасту. Женя призывает злость. Женя призывает на помощь всю свою злость, весь свой яд, все то, что бурлило и клокотало в ней сегодня во время разговора с матерью, Женя делает буквально все, чтобы вызвериться, огрызнуться, сказать что-то дерзкое, обидное, попасть в цель. Женя призывает злость, но приходит обида. В какой-то момент она чувствует, как сводит скулы, свербит в носу, а глаза начинает щипать. «Почему это звучит так ужасно», - думает она, - «почему от него это звучит так ужасно» Женя сжимает зубы, пытаясь не возрождать в голове все то, что он говорил ей ночью, утром, весь этот бессвязный поток пошлостей, низких, прямолинейных комплиментов, от которых сводило живот, каждый из которых был как резкий ритмичный толчок в глубину ее тела, приносил столько же острого удовольствия, рассыпающегося волнами; она не хочет думать о том, как чувствовала себя, когда он говорил все это: какой красивой, какой манкой, какой желанной… «Малышка, пупс, моя девочка», - подсказывает голос, - «там было много, и ты помнишь все. Ты теперь всегда будешь помнить. Но только помнить. Потому что тебе это не нужно, правда? Ты ведь серьезная мадам, Евгения» Женя отворачивается, и просит Илью прерваться. - Мне нужно в уборную, - говорит она, - мне нехорошо. Я сегодня съела что-то не то, меня мутит. Простите. Она не помнит, как надевает чехлы, помнит только, что предательские слезы начинают застилать глаза уже тогда, она не помнит, как преодолевает чертово расстояние до туалета, включает воду, и долго-долго держит руки под ледяной водой, концентрируясь на ее шуме. Она приходит в себя только когда понимает: в раковину капает что-то темное, у нее плывет тушь, она все таки не сдержалась и разревелась, сопливая безмозглая дура, она разревелась, но даже не знает почему. «Я не знаю», - опережая мысли, повторяет себе она, - «я не знаю. Может, у меня ПМС, или гормональный перепад, или это реакция на погоду, я ведь никогда не была такой истеричной, я всегда умела держать себя в руках, вот и сегодня для расстройства нет никаких причин, нужно просто выплеснуть эмоции и идти дальше, я сумею, я смогу, я очень сильная. Я взрослая серьезная мадам» Последнее она повторяет несколько раз, пытаясь вывернуть это нужной для себя стороной: он признал ее заслуги, он принял, наконец, и озвучил тот факт, что она, в первую очередь, исключительная личность, а не еще одна смазливая слащавая дурочка, типа тех пустоголовых блондинок, вот это – действительно комплимент. Женя повторяет это, но не может перестать, не может успокоиться, и это, сквозь гамму эмоций, пугает ее гораздо сильнее. Она всегда умела брать себя в руки, она всегда была такой: девушкой, которая готова входить в горящую избу, останавливать на скаку коней, прыгать на сломанных костях, доказывать всему миру, что она стоит чего-то, что они смотрят на нее не просто так… Женя умывает лицо, смывает расплывшийся макияж, и смотрит в зеркало на свои красные, опухшие глаза. Она знает, что сейчас все будет только хуже, более того, она знает – она убеждена, и ничто на свете не переубедит ее в том, что он сделал это специально, назло. «Почему», - смеется внутренний голос, - «он сделал это назло, если ты его об этом попросила? Это была твоя заявка, ты помнишь? Это ты продумывала важный разговор, после того как выползла из под него сегодня утром… Почему ты опять пытаешься обвинить кого-то в том, чего захотела сама?» Женя аккуратно промокает лицо бумажным полотенцем, и тренирует дежурную улыбку, промаргиваясь, выгоняя мысли из головы. На лед она выходит если не посвежевшей, то охлажденной; она внезапно понимает, что передержала руки под ледяной водой так, что замерзли пальцы, она не чувствует их, как не чувствует эмоций – ее словно вывернули наизнанку и прочистили, словно вместе со слезами из нее ушло все человеческое. Он ничего не говорит, и она мысленно благодарит его за это, но вслух бросает короткое: - Давай прогон, - и больше не выдавливает из себя ни слова не по теме до конца тренировки. В груди у нее, чуть правее сердца, в области желудка, будто сворачивается змея, ей тошно, и эта тошнота распирает изнутри, заставляя тупить, ошибаться, забывать элементарные вещи. - С тобой сегодня что-то не то, - смешливо говорит Илья, пытаясь разрядить обстановку, - будто из вас двоих ты – не фигуристка. Женя вскидывается, и тут же затухает: она не знает, что ответить, она не хочет отвечать. Что-то внутри нее ждет невозможного и ненужного, хочет, чтобы ей предложили подвезти, предложили поужинать вместе, в этом ведь нет ничего криминального, они не раз делали так и раньше; но он молчит, кивает на прощание, бросает Илье: - Хорошего вечера, босс, - и уходит. Женя делает глубокий вдох, медленный выдох, и под пристальным, всепонимающим взглядом Авербуха, принимается стаскивать коньки. Она понимает, что это глупость, понимает, что это трусость, но понимает еще, что скорее перережет себе горло отточенным лезвием, чем пойдет в сторону раздевалок, пока он там. Илья качает головой, и уходит. Женя остается одна, и это – впервые за долгие годы вдруг давит ей на голову железным обручем. Она не хочет быть одна, - понимает Женя, - она хочет к людям. И это становится одним из самых важных первых открытий на ее новом пути.