Перезагрузка

Женя злится на себя за то, что пытается проанализировать вещи, которые не нужно анализировать. Это очень странное чувство, странное и незнакомое: в первую ночь все забивал адреналин, и сначала она уснула, а потом торопилась сбежать, теперь торопиться некуда, и оно накрывает ее сполна. Женя словно впервые в жизни чувствует себя частью собственного тела. Она поднимает руку, и рассматривает ее, шевелит пальцами, изучает ладонь, запястье, предплечье, сгиб локтя, она думает: «вау» И это действительно «вау» Это действительно странно. - Я как Пиноккио, - не подумав, ляпает она, и продолжает, - настоящая девочка. Как будто я была, ну, знаешь… Деревянной. Пластмассовой. А теперь ожила. Я себя чувствую. Он хмурится, и Женя уже откуда-то знает: это означает, он ждет объяснений. - Мне всю жизнь казалось, - говорит Женя, и эти ощущения, впервые облеченные в слова, вдруг кажутся ей еще более нелепыми, - что в моем теле есть какой-то моторчик. И вот он работает, работает, как часы. Он должен работать, чтобы я могла поднять руку, ногу. Чтобы я двигалась, прыгала, каталась. Нет, не думай, я это люблю, я действительно это люблю, но мне всегда говорили что там надо еще и чувствовать, а я чувствовала необходимость… Достичь совершенства. - Как бы неживого, - говорит он, и Жене кажется, это самое точное, из всех возможных определений. - Да, - кивает она, - дааа, неживого. Но в то же время одухотворенного. В этом было что-то от меня, но в то же время и не было, в то же время… Я не знаю, как объяснить. В чем-то я, наверное, была как робот. Даже на льду. А вне его – тем более. Мне еще казалось, что вот это все – руки, ноги – мне дали, чтобы я могла передать мысль. Идею. Суть чего-то. А теперь я ничего не передаю. Я просто я. Женя опускает глаза ниже, окидывает взглядом грудь, живот, торчащую косточку на бедре, и хмурится, потому что это будто лишнее, будто чувствовать проще, когда не видишь, что ты все такая же, ничего не изменилось. - Твой бывший, - внезапно говорит он, и Женя вздрагивает, словно от пощечины, - я так понял, что это одна большая хуевая история. Или много маленьких хуевых историй? Как будто бы очень странно, когда у девочки с твоими, - он многозначительно окидывает взглядом ее грудь, и Женя ощущает острое желание прикрыться, - есть какие-то проблемы с этим. Типа, он что, дебил? Почему он не говорил тебе? И про вопросы, ты серьезно? Спрашивал, можно поцеловать? - Зачем ты, - говорит Женя, и чувствует, что голос ее предательски срывается, - зачем ты открываешь эту тему? Он смотрит на нее как-то слишком пристально, и Жене кажется, вдруг, к ее собственному ужасу, что он видит ее насквозь, со всеми ее нервяками, комплексами и страхами. - Потому что ты ее не закрыла, - спокойно отвечает он, и Женя думает: «он действительно видит». - Если я отвечу, ты отстанешь? – уточняет она. Он смеется: - А ты? Отстанешь от себя? И Жене тоже становится смешно. И Женя говорит: - А знаешь, да. Он спрашивал. Меня. Вообще-то, это мне казалось даже милым. Он вообще был милым, и давал мне много всяких советов. Как держаться, что нужно сказать на интервью, как попадать в музыкальные акценты… Ты что, ржешь надо мной? Ты… - Не могууу, бляяяяя, - хохочет он, кулаком со всего маху охаживая кровать, - в какие-какие акценты? В постели? - Причем. Здесь. Постель, - багровеет Женя, - не все сводится к этому, чтоб ты знал, иногда у людей есть еще кое-что. - И как, - справляясь со смехом, язвит он, - кое-что еще тебя сильно радовало? Как ты вообще связалась с ним, красивая девочка… - Как смешно, - психует Женя, и он замолкает, как-то слишком резко, так, что от повисшей в воздухе тишины становится неловко. - Что смешного? – почти по слогам тянет он, а потом захватывает ее в кольцо рук, фактически нависает над ней, словно только из вежливости оставляя между их лицами расстояние, - что смешного в том, что ты красивая? Вот с этим у тебя тоже что-то такое… - Потому что это не так, - говорит Женя, глядя мимо него, в потолок, - это лесть. У меня много… недостатков. Достоинств много, наверное. Хоть глаза. Но недостатков больше. Но он меня не оскорблял, если ты об этом, он наоборот, говорил что это не страшно, зато у меня есть характер, это главное… Женя говорит это быстро, как можно быстрее, будто хочет выдавить из раны гной, и стереть его, раз и навсегда, Женя все еще не смотрит на него, но краем глаза замечает, как кривится его лицо, как острее выделяются скулы. - Мне похуй, - после подозрительно долгого, оглушительного молчания, говорит он, - на твой характер. Ты ершистая, это он про это? Достижение – пиздец. Все остальное я не слышал. Я не понял. А про глаза… Я когда впервые увидел тебя вот так, перед собой, с твоими этими серьезными глазами. Я стоял и думал, интересно, а ты их закатываешь? Если сунуть руку тебе в трусы, знаешь, где-то где много людей, вот так, - он по-хозяйски накрывает ладонью гладкий лобок, втискивая пальцы глубже, и Женю перетряхивает, простреливает электрическим током от макушки до кончиков пальцев ног, - ты закатишь глаза? И как это будет красиво. Женя изо всех сил вжимается в постель задницей и пятками, и выгибается навстречу его руке, пока он продолжает говорить, и каждое его слово будто медом заливает ее кожу, становится сладко, липко, жарко, простыни под лопатками мокнут от пота и холодят, она не знает, куда деть руки, куда деться самой, потому что это снова нечто невероятное, превращающее все ее тело в комок оголенных нервов. - У тебя такое охуенное тело, - мурлычет он на ухо, не переставая лениво ласкать ее, разминать края воспаленного, жутко чувствительного после прошлого раза входа, - знаешь, какое это удовольствие, держать тебя на руках? Когда ты вся, полностью – моя, когда я чувствую, как ты оттаиваешь, начинаешь сама тянуться, трешься… - Я не, - протестует Женя, и он смеется, так, что его смех щекочет ей влажную шею. - Да, - просто говорит он, - да. С самой первой встречи. Это нормально, ты же девочка, я же говорил, вы все такие. Просто в некоторых этого больше. Вот в тебе этого много. Ты у меня как кошка. «У меня», - слышит Женя, и ее растаскивает окончательно, он раздвигает ей ноги совершенно бесстыдно, она позволяет, потому что она уже не может терпеть. - У тебя, - повторяет она, и сама вздрагивает от осознания собственной смелости, - а я уже у тебя? На самом деле, Женя не была такой уж правильной девочкой. Она, конечно же, думала о сексе, как и все, представляла его, и хоть после первого опыта ее фантазии поутихли, все же они были. В ее фантазиях секс был красивым, она так и воображала себе это: мраморные тела, тонкие запястья, легкие вздохи, приятное тепло внизу живота. Реальность оказывается совсем другой, и Женя знает: когда все кончится, ей будет очень стыдно, возможно, она даже не сможет посмотреть себе в глаза, но сейчас она поймает этот момент, сейчас она получит от него все. В нем – абсолютно точно в нем, о себе так думать она не может даже сейчас – есть что-то редкое, какая-то животная искра, то, чего в жизни она пока не встречала ни у изысканных образованных юношей, ни у отбитых на всю голову спортсменов. «Это называется похотливость», - подсказывает ей внезапно подоспевший внутренний голос, - «жажда ощущений, жажда удовольствий. Сама жизнь. Все то, что ты в себе так тщательно давила, но раздавить не смогла, и теперь оно возрождается, мутирует…» В какой-то момент ей кажется что его руки, его губы – повсюду, она не успевает за ним, не успевает отвечать ему, не успевает даже дышать, потому что из горла льются странные, унизительные всхлипы, ей кажется, что жарче уже быть не может, когда он нависает над ней – она замирает, цепляя взглядом бугрящиеся на плечах мышцы – и говорит: - Я хотел тебя раздеть. С самой первой встречи. Посмотреть, какая ты везде. Вообще везде. Хотел тебя потрогать, понюхать. Смотри на меня. Хотел попробовать. Ты некрасивая? Ты? Женя дрожит, и не может разобрать, в чем истинная причина дрожи: в возбуждении, от которого покалывает пальцы ног и ломит промежность, или в том, как он это говорит, как он на нее смотрит, и сколько во всем этом недоумения, совершенно искреннего непонимания. Женя чувствует себя красивой. В моменте, в какой-то миг, она смотрит на себя не своими – его глазами – восхищенными, жадными, голодными глазами животного, у которого при виде мяса выделяется слюна, и осознает страшную вещь: тысячи красивых, выверенных, формальных комплиментов не смогли бы заменить ей одного этого взгляда, полного чистого, и вместе с тем грязного желания. Женя сжимает зубы, чтобы не заскулить, когда он пару раз, словно на пробу, жестко проходится головкой по клитору, жмурится, и снова слышит уже привычное: - Смотри на меня. Женя облизывает пересохшие губы, и тянет руку вниз, охватывая его поверх его ладони, и не отводя взгляда, направляет в себя. Это снова не получается как в ее фантазиях, медленно и нежно, получается резко, горячо до жжения, и так остро, будто ее прошили насквозь. Он набирает ритм сходу, специально не давая привыкнуть, и Женя думает… и забывает думать, все мысли выветриваются у нее из головы, остаются только ощущения, и главное из них – полноценное ощущение собственного тела, впервые в жизни настолько реального, настоящего и живого, впервые в жизни чувствующего каждой своей клеткой, мокрого, горячего, красивого - такого, каким оно не было никогда.