Перезагрузка

- Так почему, - говорит Женя, - ты сказал, что я не вывезу Харли. Почему? Женя приближается к этапу принятия: она только что вышла из душа, и теперь сидит на кровати, в халате и полотенце, довольно уничтожая китайскую лапшу. В этот миг она ловит дзен, и надеется удержать его как можно дольше, столько, сколько это вообще возможно рядом с этим человеком. Она не знает, зачем цепляет его, для чего, почему, но ее благостное настроение влияет именно так: у нее развязывается язык, и она начинает пороть чушь. - Задеть, - спокойно говорит он, и пожимает плечами, - ты не очень-то уверена в себе, знаешь… - Серьезно? - Да, - кивает он, продолжая жевать. С минуту Женя молчит, переваривая услышанное, и думает, что из этого ужаснее: его желание ее задеть, или версия о том, что она в себе не уверена, и для чего он сказал это сейчас. «Ты сама его спросила», - монотонно объясняет внутренний голос, - «сколько можно обвинять людей в том, что они выполняют твои просьбы и отвечают на твои вопросы? И ты хочешь сказать, что ты уверена?» - Я уверена в себе, - говорит Женя, и поджимает губы, - не знаю, с чего ты это взял, но я уверена в себе. - Окей, - кивает он, ловко вытряхивая в рот остатки лапши прямо из пачки. Женя наблюдает, как он жует, как движутся скулы, дергается кадык, отводит взгляд и сглатывает. Порой ей кажется, что она сходит с ума, что ее напоили какой-то дрянью, словно кошку валерьянкой, и теперь она постоянно хочет… «Стоп», - одергивает себя Женя, - «ты снова думаешь чушь. Не думай, перестань, сколько можно?» - Я правда уверена в себе, серьезно! – повторяет она вслух, и он снова кивает, на этот раз молча. - Ты издеваешься? – интересуется Женя, пытаясь сохранять спокойствие, но внутри у нее поднимается девятый вал, и она совершенно не знает, что с этим поделать, - ты считаешь, что это нормально? Обвинить меня в том, что я в себе не уверена, что у меня какие-то проблемы, и слиться? Что это значит, «окей»? Типа, минуту назад ты считал так, а сейчас я сказала, и ты считаешь иначе? Мне просто интересно… - Спич на тему, - лениво отвечает он, отбрасывая пустую коробку прямо на пол, и устраивается на постели, подминая под себя все подушки, - уверенности в себе. Но если ты уверена, зачем он нужен? Какая разница, что я об этом думаю? Кто я такой вообще? Женя давится лапшой, выпучивая глаза, и нервно стягивает с влажных волос полотенце, чтобы хоть какими-то манипуляциями отвлечь себя от надвигающейся волны гнева. - Что значит, - начинает она, откашливается, переводит дыхание, и продолжает наступление, - что значит, кто ты такой? Это что, самоуничижение? Типа, ты не стоишь того, чтобы тебе доказывать и объяснять? - И опять, - усмехается он, потягиваясь, так, что Женя тут же отводит взгляд, и принимается нервно теребить узел халата, - ты рассуждаешь со своей колокольни. Ты бы так решила, да? Если бы тебе не стали доказывать? Что ты этого не стоишь? Дело не во мне, я как будто бы, знаешь, центр вселенной. Для себя так точно. И это круто. Мне не надо доказывать человеку, что я молодец, не потому что он говно, а потому что мне это не надо. Мне лень. Я и так знаю, что я молодец, а что думает он… Его дело. - А если он не знает, - осторожно, словно прощупывая почву, говорит Женя, - если он не понял. Что, нельзя объяснить? - Можно, - все также лениво бросает он, и широко, хищно улыбаясь, добавляет, - ну, если прям спросит. А если не спросит, выходит, что объяснения нужны не ему. А тебе. - Выходит, я не уверена в себе, потому что хочу доказать тебе, что уверена, - резюмирует Женя, все еще внимательно изучая пояс халата, - но доказывать я начала только сейчас, а о том что я не уверена ты сказал до этого. Можешь сказать, как… - Как я понял? Женя кивает, не поднимая глаз, и слышит его громкий вдох и тяжелый, медленный выдох. - Это несложно. Ты сама себе не можешь признаться, чего ты хочешь, что тебе нравится, ты даже сейчас хочешь на меня посмотреть, но боишься. - Много чести! - Злишься, - хмыкает он, - психуешь. Когда я тебе в первый раз сказал, что ты охуенная, ты сделала что? Начала собирать про какую-то лесть… Оно мне надо? Ты сама хоть думала, зачем? Зачем льстить некрасивой девушке? - Чтобы выстроить отношения. - Зачем. - Зачем, что? - Зачем выстраивать отношения с девушкой, которая не очень. - Да не эти! – Женя раздраженно дергает узел халата, и ойкает, быстро стягивая его обратно, - я не эти отношения… Рабочие. Ну, отношения коллег. Она поводит плечами, пытается перевести взгляд на более менее безопасный объект, и как назло, натыкается прямиком на огромного, розового медведя, занимающего практически всю его икру. Медведь выглядит ярко, броско, провокационно, а надпись на его… Животе, конечно же, животе, выглядит и вовсе откровенным хамством. Он перехватывает ее взгляд, и понимая его как-то по своему, совершенно спокойно, словно разговаривая с душевнобольной, поясняет: - Ты правда думаешь, мне бы все это всралось? Все эти вещи, отношения… коллег, да в общем… Во-первых, комплименты не кусаются. Они не обязывают, похвалить можно девочку на улице, если есть настрой. А во-вторых… Я не вписался бы в это, если бы ты не выглядела вот так. Таскать крокодила за не очень большие бабки и аудиторию Первого – не моя тема. Мне за пост с рекламой трусов заплатят как за все это шоу, а чтобы поднять бунт, я могу просто показать хомякам жопу в сторис. Я не фанат фигурного катания, и вряд ли им буду. Мне просто нравишься ты. Пока он говорит, Женя заново проходит все эти стадии: отрицание, гнев, торг, депрессию, принятие. Что-то внутри нее негодует от его пренебрежительного тона по поводу спорта, на служение которому она положила жизнь, что-то хочет пристыдить его, за то что назвал свою аудиторию «хомяками», ее искренне задевает его ремарка про деньги, но в конце концов она сдается, и принимает это. «Мне просто нравишься ты», - вертится у нее в голове, - «просто нравишься ты», - и это так странно, так удивительно, так… - Я, типа… Чемпионка, - стараясь разобраться, уточняет она, и трет глаза – они начинают слипаться, день был долгим и нервным, один из самых нервных дней в ее жизни, - двукратная чемпионка Мира, Европы… - Так похуй, - говорит он, и Женя вздрагивает всем телом, потому что в глубине души она подозревала, чувствовала, что дело здесь в другом, и это тоже необычно, непривычно, это режет слух, но это… приятно? – похуй, чемпионка чего ты там, серьезно. Это очень круто, и ты молодец, я рад за тебя, ты исполнила свои мечты, у тебя железная воля, и все такое… Но я вот смотрю на тебя, сейчас, и думаю знаешь о чем? - Я не знаю, - говорит Женя, на всякий случай, сдвигаясь ближе к краю постели, - откуда я могу знать, о чем ты думаешь. - О том что ты краснеешь и щеками, и шеей, - смеется он, и вдруг становится как-то странно, непривычно серьезным, - что ты умная. Много знаешь, много слышала, читала, может. Но по жизни, в быту – ты беспомощна, потому что за тебя всю жизнь все делали, все решали. Когда ты решала сама, это была прям травма. Ты сейчас не можешь решить, выбрать «хочу» или «надо», хотя хер знает, кому надо? А вот хочешь ты. Ты хочешь трахаться. Как кошка. Со мной. С самой первой нашей встречи. Я тоже хочу, и вот это ты тоже знаешь, иначе не пыталась бы уползти. Я думаю, что ты очень красивая, когда перестаешь делать себе мозги – особенно, ты такая малышка, сразу, тебя хочется обнимать, трогать, искать, где и как тебе приятно, смотреть, как тебя ломает, держать тебя за задницу, и массировать изнутри… - Ты больной, - глухо выдыхает Женя, облизывая губы, - озабоченный. Почему все наши разговоры сходятся к… Жене жарко, чертов халат практически душит ее, не просохшие после мытья, волосы неприятно липнут к щекам и шее, сердце отбойным молотком долбит в грудной клетке так, что ей кажется, он все слышит. - Потому что это, - говорит он, - нормально. Хотеть человека, который тебе нравится. Хотеть рассматривать, ощупывать, целовать, доставлять удовольствие. Ты этого, что ли, боишься? Что ты больная? А с бывшим что, ты не хотела… - Это не твое дело, - огрызается Женя, - все было по-другому, ясно? Все было деликатно, мы не… - А деликатно – это как? – интересуется он, и добивает, - насухую? Женя столбенеет, буквально застывает, чувствуя, как воздух застревает в легких. Он попадает снова, не в первый раз, но на самом деле, проблема вообще не в этом, и не во всем их разговоре, и не в его правоте; просто в какой-то момент она словно переносится туда, на четыре года назад, и снова чувствует это – то, что он только что произнес, то, что было не столько больно, сколько тошно, и то, из-за чего она на самом деле чувствовала себя больной. Потому что так и было. Потому что ей об этом сказали. А взамен этому, взамен женственности, подарили иллюзию характера, которого, выходит, тоже не было. Женя приходит в себя, когда ее сгребают в охапку, избавляют от халата, и целуют – так, что она забывает обо всем мгновенно, по щелчку пальцев, голова ее становится совершенно пустой, легкой, а тело – живым, горячим, податливым. Она сходит с ума, трется об него, жмурится, и распахивает глаза, позволяя втягивать в рот собственный язык, насаживаясь на два, на три пальца, выстанывая сквозь поцелуй что-то нечленораздельное. - Я его убью, - отрываясь от ее рта, говорит он, пристально глядя ей в лицо, - хочешь? Встречу и выебу в жопу. Тоже, насухую. Чтобы и у него был пиздец какой первый опыт. Будет один-один. Женя ахает, вникая в сказанное, и думает о том, что должна бы прийти в ужас, но почему-то это смешно, это так смешно, это просто пиздецки смешно… Женя смеется, словно сумасшедшая, и на пробу напрягает мышцы, сжимая его пальцы внутри себя, так, как рассказывала Настя, как писали в интернете, который она, алея щеками, читала, и запоминала. - Я тебя хочу, - впервые говорит она прямо, глядя ему в лицо, - я тебя так сильно хочу. А… А ты? Он накрывает ладонью ее шею, не придушивая, но будто контролируя процесс дыхания, и Женя ахает снова, потому что почему-то именно сейчас, только в этот момент начинает дышать полной грудью, словно кто-то забрал из ее рук руль, позволив пересесть на пассажирское, и просто наслаждаться поездкой, не думая, не переживая ни о чем, ничем не нагружая голову.