Перезагрузка

Женя просыпается рывком, и думает: «хоть бы это не повторилось, пожалуйста, нет». Она все еще помнит прошлое утро в этой комнате, помнит свой ужас, практически отчаяние, панику, желание провалиться сквозь землю. Она помнит, и больше всего на свете боится повторения истории, потому что это может быть больше нее, выше нее, сильнее… Неловкость, конечно, появляется, но это совершенно не та неловкость, что раньше, и Женя выдыхает, успокоившись, и решает заняться делом. О том, что выносить его взгляд ей будет непросто, она подумала еще в первую встречу, и до сих пор так и не научилась справляться со смущением, но сейчас он спит, и Женя жует губу, раздумывая над тем, что может позволить себе рассмотреть… По правде говоря, она толком не рассмотрела ни одной его татуировки, кроме той, которая была сделана в ее честь. «Сомнительная честь», - смеется голос, - «быть влюбленным полуголым…» «Стоп», - думает Женя, - «стоп, завязывай» Она действительно хочет рассмотреть их, татуировки, но рассматривает не их, и от этого у нее снова – Женя думает, что скоро будет похожа на чертов помидор двадцать четыре на семь – алеют щеки. На самом деле Женя следит за пробившимся сквозь жалюзи тонким лучом, скользящим по его груди, ниже, и кусает губу, борясь с желанием проследить его путь ладонью, губами, языком… Между ног привычно простреливает, и Женя рвано выдыхает сквозь стиснутые зубы, ерзает на постели, путаясь ногами в одеяле, чтобы отвлечься, поднимает глаза на его лицо, и встречается с ним взглядом. Голова начинает кружиться мгновенно, кровь долбит в висках, и Женя думает: «лучше бы я провалилась сквозь землю, идиотка, слюнявая дура»… - Яяяя, - вслух тянет она, - я только что проснулась, я… Он молчит, и наверное, Женя впервые в жизни мечтает, чтобы он сказал какую-нибудь хрень, какую-нибудь чушь, посмеялся над ней, пристыдил ее, но он молчит, и ей становится еще хуже, еще… - Прости, - не зная, что сказать, зачем-то говорит она, и добавляет, - да, я уставилась, как дура, и… Я… - Иди сюда, - говорит он, и Женя глотает стон; голос у него хриплый, ото сна, и от этой блядской хрипотцы по телу бегут мурашки, становится жарко, душно, предательски тяжелеет грудь. В следующий момент ее берут подмышки, и осторожно, мягко затягивают, укладывая сверху, так, что ее болезненно напряженные соски трутся о его торс, и Женя все-таки хнычет, прижимаясь плотнее. Его ладони гладят ее по спине, большие пальцы жестко проводят под лопатками, будто очерчивая крылья, и Женя млеет, пригревается, словно большая кошка, снова трется об него всем телом, утыкаясь носом в ключицу. - Это, - говорит он, - классно, что ты уставилась. Я давно жду, правда. Если хочешь, можешь посмотреть все. Я не стесняюсь, Женечка. Женя чувствует, как сердце неумолимо набирает скорость, и думает, что это не к добру. - Нам, - дрожащим голосом, пытается парировать она, - нам надо ехать. У нас вечером важная тренировка, послезавтра прокат, и… - Ты не хочешь говорить про прокат, - одергивает он, и Женя честно признается: - Не хочу. После, в машине, привалившись к нему всем телом, Женя понимает, что этим утром ей почти совсем не было стыдно, только сначала, и то не так, как раньше. Она знает, как это называется, внутренний голос подсказывает ей: «войти во вкус», и она входит, суматошно оглаживая его грудь и живот ладонями, очерчивая пальцами напряженные кубики пресса, а после повторяя экзекуцию губами и языком. В какой-то момент она увлекается настолько, что практически полностью теряет связь с реальностью, и когда ее переворачиваю на спину, подсовывают под задницу скомканное одеяло и забрасывают ноги на плечи, ей кажется, что с ног на голову перевернулся весь мир. В этой позе выходит немного больно, и Женя жмурится, ощущая мазохистское удовольствие, и больше не ощущая ничего; она думает только, что раньше побоялась бы такой боли, а теперь это хорошо, это так хорошо, это лучшее чувство на свете, ощущать себя такой открытой, растянутой, податливой, такой маленькой и беспомощной, как будто в этом остром, ускользающем кайфе и есть вся ее суть, ее предназначение. Еще Женя понимает другое: оказывается, ей нравится смотреть. На самом деле, она не хочет отводить глаза, ей хочется видеть, ей важно видеть, как его пальцы крепко сжимают ее колени, как с каждым движением бедер блики солнечного света очерчивают выступающий рельеф его мышц, как меняется его лицо, когда она со всей силы сжимает его внутри, как темнеет взгляд, как он кривит рот в резком стоне, как не только ей хорошо с ним, но и ему – хорошо с ней. - Я красивая? – поддаваясь порыву, спрашивает она, и неожиданно для самой себя, сжимает свою грудь, мнет, ласкает напоказ, чтобы он смотрел на нее, чтобы видел, чтобы говорил. - Охуенная, - выдыхает он, и мстит ей чередой коротких, жестких, глубоких толчков, от которых надувшийся внутри пузырь лопается, и Женя кончает, с некрасивым, тонким скулежом, - самая красивая, - говорит он, продолжая двигаться, и Женя вспыхивает от макушки до пяток, потому что это настолько слишком, настолько… - Больно? – наклоняясь к ней, и накрывая ее руку своей, спрашивает он, - потерпи, сейчас пройдет, и будет самый кайф. Давай попробуем еще раз, да? Женя судорожно кивает, рвано выдыхая ему в губы, потому что говорить больше не может, в голове ее внезапно всплывает пошловатая ремарка Насти о «молодом горячем мальчике, который может долго», и тут же затухает, смытая волной странных ощущений, похожих на сладкую приторную щекотку в районе пупка, поднимающуюся выше, к солнечному сплетению, и похожую, и одновременно непохожую на предвкушение оргазма. Женя хочет зацепить это, понять, проанализировать, как и все, но щекотка разрастается, превращаясь в полноценную пульсацию, подогреваемую каждым толчком, и это действительно похоже на то, о чем он говорил: самый кайф, дрожь, накрывающая все тело, нехватка кислорода, жжение внутри от непрекращающихся проникновений, слабость в затекших ногах, туман в голове. Следуя какому-то дикому, неадекватному порыву, Женя закусывает свои пальцы, проходится зубами по подушечкам, давит языком, и смотрит, как меняется выражение его лица, как надуваются вены на шее, как хватка на ее коленях становится грубее, и чувствует, что от этой странной заполненности ей будто становится легче, будто… - Охуенная, - сквозь зубы повторяет он, - малыш, ты такая… такая… блять… Второй раз ее накрывает совершенно неожиданно, и это точно куда полнее, чем в первый; в какой-то момент она в принципе теряет самообладание, пытаясь вывернуться из под него, сжаться в комок, унять этот ужасный зуд, эту судорогу, но ей не позволяют, ее держат крепко, и от этого становится и хуже, и лучше одновременно. В себя Женя приходит спустя минуту, сердце тяжело и гулко колотится в горле, руки трясутся так, словно она таскала тяжести, а тело кажется пережеванным, перемолотым, но при этом легким, практически невесомым. Он все еще держит, не отпускает ее, и от этого заполошное сердце вдруг защемляет странной невыразимой нежностью, Женя сама не понимает, откуда в ней берется этот странный, практически раболепный порыв, но она жмется к нему ближе, тянет его руки к губам, и целует, целует, целует, пока он не отнимает их, и не целует ее сам. - Ты какая-то очень, - говорит он чуть позже, с трудом подбирая нужные слова, - очень искренняя. Как будто дело не только в сексе. Женя прячет алеющее лицо у него на груди, и думает что вот на это отвечать она не станет точно, потому что она сама не знает, в чем здесь дело, во что такое она впуталась, что с ней происходит, и зачем она позволяет себе вести себя вот так, почему не пытается хоть немного сдерживать свои странные, порой, порывы. - Понравилось? – еще спрашивает он, и Женя вздрагивает, слыша обеспокоенность в его голосе, - не слишком? Нигде не болит, малышка? Женя чувствует себя малолетней сопливой дурочкой, впервые влюбленной, впервые расчувствовавшейся, она не знает, что уничтожает ее сильнее: то, как он превращает ее в стонущее нечто, или то, как он искренне заботится о ней, отслеживает ее удовольствие. Еще Женя кажется себе героиней порнофильма, и это – внезапно – совершенно ее не парит, она чувствует себя настолько живой, что все остальное отходит на второй, на третий план. - Слишком, - тихо признается она, - но… но да, понравилось. Где ты так научился… Он хмыкает, и Женя понимает, что спросила глупость, поэтому, когда ей все-таки отвечают, замирает. - Учиться круто, - говорит он, и она соврет, если скажет, что не слышит самодовольства в его голосе, - но это же не фигурное катание. Нет четкой обязательной программы, только элементы. Всем нравится разное. Поэтому я хочу, чтобы ты говорила со мной, да? Женя быстро мелко кивает, сжимая в ладонях его руку, и восстанавливая дыхание, просит: - Отвезешь меня домой? Я могу вызвать такси, если это сложно, может, у тебя есть дела, я не знаю, я бы не хотела напрягать… - Забей, - прерывает он, и теперь ей кажется, что в его голосе она явственно слышит раздражение, - естественно, я отвезу тебя домой. Только не включай снова вот это вот свое… Он не договаривает, но это не нужно, Женя понимает с полуслова, а еще- с ужасом и восхищением – понимает, что она не может, как бы ни хотела, не может включить это свое… Оно не включается. Оно сломалось.