Перезагрузка

На тренировку Женя опаздывает абсолютно сознательно, подгадывая так, чтобы времени на разговоры просто не осталось, она не хочет признаваться себе, но она не знает что говорить, как говорить, и как вообще себя вести. Всю дорогу она истерично крутит на пальце кольцо, и ерзает, мысленно матеря последними словами чертовы неудобные трусы, репетирует равнодушное лицо, очень надеясь что водитель слишком занят дорогой, чтобы наблюдать за этим цирком через зеркало, восстанавливает то и дело сбивающееся дыхание, и кажется, в целом, приводит себя в порядок. Порядок превращается в хаос по щелчку, вместе с его коротким, но таким многозначительным: - Как спалось? Жене тут же начинает казаться, что в ее комнате, должно быть, установлена скрытая камера, возможно, это даже дело рук ее лицемерной матери, она могла бы, разумеется, это она… - Хорошо, - памятуя свои прошлые проколы, осторожно отвечает она, внимательно рассматривая борты, - я хотела бы извиниться за свои вчерашние слова. Это было некрасиво, я должна была поблагода… - У нас здесь что, научный симпозиум? – дергается он, и Женя вскидывает глаза, ошарашенная его реакцией, она не слышит привычной усмешки, и это пугает ее, выводит за пределы зоны комфорта и бросает там, на произвол судьбы. - Я не понимаю, - признается она, пользуясь случаем, чтобы рассмотреть выражение его лица, и внезапно понимает, что, кажется, не только она сегодня спала очень и очень хреново, - что опять не так? - Ты опять начинаешь это свое… «Я хотела бы извиниться», - чудовищно похоже передразнивает он ее, и закатывает глаза, - ты пытаешься выстроить дистанцию, вот, что ты делаешь. Вот зачем тебе твоя ебучая официальщина. Ты сама хоть понимаешь это, нет? Тебе может нравиться держать людей на расстоянии вытянутой руки, но мне. Не нравится. Поэтому либо убери руку, либо и правда… Женя вздрагивает, словно от пощечины, и физически чувствует, как опускается сердце. Она не понимает, о чем он говорит, но в этих словах ей слышится смутная угроза, у нее будто пытаются отобрать что-то, что-то, что она не хочет отдавать. - Что? – спрашивает она, больше всего на свете боясь услышать ответ, - либо это, либо что? Она ждет, затаив дыхание, но вместо ответа на вопрос он вдруг выдает: - Твое фото. И то, что ты написала. Женя зеленеет за долю секунды, все ее отрепетированные выражения лица, аргументы, фразочки и прочие глупости мгновенно вылетают из головы, и она делает ужасное, самое ужасное в этой ситуации: быстро машет головой, и пытается сбежать. Естественно, успехом это не завершается, ее ловят, обхватывают со спины так, что со стороны это выглядит странным элементом репетиции, и прямо на ухо повторяют вопрос более детально: - Что значит «моя очередь»? У нас что, баш на баш? Потому что после вчерашнего это выглядит как-то так, и ну, знаешь, если это так, то пошла бы ты… - Отпусти меня, нам надо работать, - твердо говорит Женя. На самом деле, ей только кажется, что она говорит твердо. - Прекрати ныть, и ответь, - требует он, и да, он именно требует; Женя чувствует это кожей, всем своим маленьким, застигнутым врасплох и пойманным в ловушку телом, - ты считаешь, что что-то должна? Мне не нужна такая вежливость. - Причем здесь вежливость! – вспыхивает Женя, и с ужасом понимает, что собирается сказать какую-то хрень, сказать то, что нельзя говорить, что-то, что ей будут припоминать еще очень долго, но остановить себя не может, - это не вежливость, я вообще-то думала, что ты решишь, что я ненормальная, озабоченная, раз мне приходит такое в голову, раз я хочу, я поэтому плохо спала, поэтому, ясно? Я не знаю, зачем отправила это фото, я понимаю, как это выглядит, и я больше не буду… - Будешь, - говорит он, снова наклоняясь к ее уху, и задевая мочку губами, - это выглядит просто охуенно, малыш, ты бы видела, бляяять… Я тоже спал плохо, всю ночь представлял твой рот… - Боже, перестань! - Вообще я его представлял и раньше, много раз, впервые до нашей встречи. Но знать, что ты сама хочешь – это просто вышка… - Ну пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя… - Да кем? – теперь он смеется, и несмотря на ситуацию, Женя чувствует, как камень падает у нее с души, - озабоченной, да? Что еще придумаешь? - Потому что это странно, - честно признается она, - я… в тот раз, когда я так сделала, во время… Я боялась, что ты подумаешь что-нибудь… - Я подумал, - кивает он, и трется о ее щеку своей, - я много о чем подумал. И я бы рассказал тебе сейчас, нооо… Нам действительно надо работать. Еще немного обсуждений того, как ты меня хочешь, и проблема станет слишком большой. Женя думает, что это просто чудовищно, но Женя прыскает, и ржет, громко и долго, как сопливая дурочка, вместе со смехом выпуская из себя нервяк. Когда они возвращаются к Илье, он смотрит странно, как хитрый старый сводник, и это всплывшее в голове некрасивое определение тоже смешит ее, ее сейчас смешит все на свете, потому что ей хорошо, потому что она выдержала разговор, объяснилась, и впереди ее ждет… Впереди ее ждет. Что-то. - Мы можем поехать ко мне, - гипнотизируя взглядом свои кроссовки, уже в машине говорит она, - мои уехали, и сегодня их не будет весь день и всю ночь. Не надо палиться. Хочешь посмотреть мой дом? - Домик Барби? – хмыкает он, - можем поехать. А еда в нем есть, или нужно взять с собой? Женя вскидывается раньше, чем понимает, на что собралась обидеться. - Ты думаешь, - начинает она, - у меня дома нет еды? Я умею готовить! Если что. Между прочим, даже довольно неплохо. - Вау, - комментирует он, и замолкает. Женя чувствует, чует, что над ней издеваются, она не хочет давать повод, не хочет кормить тролля, но не может удержаться, и это пугает ее саму. - Вообще, - угрюмо выдает она, - я умею больше, чем кажется. Ехидство в его взгляде можно пощупать, оно материально, оно наполняет весь салон, и только тогда Женя понимает, что именно ляпнула. - Я не, - начинает она, - не об этом! Вообще-то! Чееерт, да иди ты. Иди ты в задницу, а. Он вздергивает брови, и Женя багровеет, она буквально слышит, как кровь приливает к щекам и шее, как потеют ладони, а сердце начинает биться чаще. - В задницу? – повторяет он, - даже так? - Это не смешно, - в приступе какого-то смешного отчаяния, тараторит Женя, - фу, боже. Какой кошмар. Фу. - Да ладно, - вдруг снова становясь серьезным, бросает он, - никакого кошмара. Если захочешь, я сделаю аккуратно. Тебе понравится, будешь просить еще… - Заткнись! – почти визжит Женя, борясь с желанием стукнуть его, - пожалуйста, перестань, мы вообще… Мы же не одни! Извините! Молчаливое присутствие водителя действительно доходит до нее с огромным запозданием, как и осознание: он слышит буквально все, он, получается, знает все, какой позор, позор, позор, позор… - Дима на работе, - контрастно спокойно, терпеливо, и даже как-то лениво, поясняет он, - ему вообще все равно, что здесь происходит. Он не видит и не слышит. Ему плевать. - Все равно, - настаивает Женя, - что значит, не видит и не слышит? Он все видит и слышит. Пожалуйста, мы можешь хотя бы час не говорить про… Хотя бы час ты можешь не пытаться выставить меня дурой? Ты просек, что меня это смущает, и пользуешься этим, тебе нравится, что мне неловко, да? Он пожимает плечами, и до конца дороги утыкается в телефон. Женя хмурится, сопит, ерзает, и ненавидит, практически ненавидит и его, и себя, и всю эту ситуацию. - У тебя красивый дом, - часом позже, говорит он, и внезапно огорошивает ее, - но, знаешь, будто… Как будто бы чувствуется рука… эээ… взрослого человека. Ну, знаешь. Веет стариной. - Стариной? – переспрашивает Женя, будто пробуя слово на вкус, - вообще, я сама выбирала. Мебель, знаешь… - Ага, - кивает он, задумчиво, и объясняет, - просто кажется, что не сама. Потому что я смотрю на тебя в этом всем, и ты будто… Будто тебя прифотошопили. Тебя здесь быть не должно. Вообще, ты и сама такая. На тебя смотришь, и видишь одно. А на самом деле там другое. Как будто бы ты не очень любишь себя, и хочешь быть кем-то еще. Другим человеком. Но этот, другой человек, он не лучше. Не интереснее. Он только на первый взгляд лучше. И то, на взгляд кого-то недалекого. Кого-то, кто не хочет копаться. Кому до тебя – нет дела. Не знаю, как лучше объяснить. - Я поняла, - медленно кивает Женя, - может быть. Может, в чем-то… В чем-то ты прав. Я действительно не очень люблю… Ну вот ты говоришь – себя. А я всегда считала, я не люблю свои черты. Плохие черты. Поэтому их надо скрывать от других, и пытаться от них избавиться. Понимаешь? Он хмурится, и коротко поводит плечами. - Понимаю. Но не понимаю тоже. Потому что я вижу, что ты хочешь избавиться от себя. Чтобы стать кем-то другим. Это как, знаешь… Ты Женечка, а хочешь быть Евгенией. Но на самом деле ты этого не хочешь. Тебе – настоящей тебе – это нахер не нужно. Ты просто считаешь, что так должно быть. И сама от этого страдаешь. В какой-то момент Женя хочет возразить ему, из чувства противоречия, но возражения не формируются в слова. - Ты прав, - просто говорит она, - опять. Ладно, ладно, я… Пойдем, я покажу мою комнату. - Ту, в которой было сделано фото? – по щелчку меняет тему он, и Женя резко выдыхает. - Да, - говорит она, и обгоняя его, быстро идет вперед, - в которой я плохо спала. *** - Расскажи мне, - хрипло шепчет он, зубами прихватывая тонкую нежную кожу на шее, - расскажи, о чем ты думала. Как ты хотела меня? Женя хотела бы рассказать, если бы только могла говорить, но говорить она не может, ей дурно, жарко, она едва успевает дышать, а когда он снимает с нее одежду, являя миру проклятое белье, она вообще забывает о том, что такое речь. - Охуеть, - говорит он, - то есть вот это сегодня весь день было… Бляяять, иди сюда, иди ко мне, малыш, какая ты классная, я сейчас так тебя выебу, слышишь? Посмотри на меня, посмотри! Женю колотит крупной дрожью, кожа покрывается испариной, ей снова кажется, что ее отравили, опоили, потому что только так можно объяснить это состояние. - Моя самая красивая девочка, - шепчет он, и широко, похабно лижет шею, - что ты там хотела мне показать? Самое время, да? Женя кивает, словно заведенная, и мысленно благодарит это свое состояние: в нем нет ни капли стыда, ни капли сомнений, одно голое желание, близкое к животному, инстинкт, похоть. Она сама превращается в животное, в какого-то жадного, заполошного зверька, она жмурится, трется щекой о его щеку, спускается ниже, дрожащими ладонями оглаживая влажный после душа торс, прорисовывая пальцами линии мышц, целует его, стараясь дышать, не забывать, что кислород все еще необходим. - Я не умею, - судорожно хватаясь за полотенце, шепчет она, - я не умею, я, на самом деле, никогда не делала это… Но я очень… Как ты говоришь? Пиздец как хочу. Тоже хочу сделать тебе хорошо. Ты же скажешь, как, да? Женя вздрагивает всем телом, чувствуя в волосах его руку, он не дергает, но ощутимо наматывает пряди на кулак, и просит: - Смотри на меня. Хочу видеть. Женя смотрит, снизу вверх, и яростно, до боли сжимает собственные бедра, она буквально проживает, пропускает сквозь себя это жжение, и смотрит на него, языком касаясь крупной влажной головки. Ощущение выходит незнакомым, и таким острым, что все ее тело простреливает судорогой, она впивается пальцами в его бедра, втягивает щеки, и буквально позволяет надеть себя на член, и это просто восхитительно, это так полно, словно сомкнувшиеся звенья одной цепи. Женя расслабляет горло, так, как учили на каком-то всратом форуме, и смотрит-смотрит-смотрит прямо ему в глаза, а затем медленно выпускает его изо рта, языком прослеживая вздувшуюся вену. Ей кажется, она сейчас умрет, сойдет с ума, и больше никогда в него не вернется, когда он говорит: - Блять, - и с силой насаживает ее снова. Женя не знает, как долго это длится, Женя знает только, что у нее кружится голова, что ей не хорошо – охуенно, Женя слышит его сбившееся хриплое дыхание вперемешку с матом, и чувствует, что сейчас кончит сама. Это не оргазм в полном смысле слова, но что-то очень близкое, ее растаскивает так, будто он – в ней, непрекращающиеся спазмы сжимают ее изнутри, она чувствует, что по щекам текут слезы, а угол рта саднит, и она совершенно точно представляла себе это как-то иначе, как-то более мягко, нежно, эстетично, но она совершенно точно счастлива, что на деле все вышло именно так. - Уйди, - грубо, низко бросает он в какой-то момент, пытаясь оттянуть ее голову, - блять, малыш, уйди, я сейчас… Предупреждение доходит до нее только тогда, когда она, повинуясь какому-то бурлящему внутри нее порыву, глотает, не отрывая от него взгляда, и хватает ртом воздух, запоздало понимая, как ей не хватало кислорода. Наверное, из-за этого она так плохо понимает, что происходит, когда он дергает ее к себе, заваливает на себя, подминает, и как-то совсем остервенело целует: глаза, щеки, нос, распухшие губы. Женя хнычет, позволяя вылизывать свой рот, покорно подставляясь, и думает: «господи, как грязно, как это все грязно, как…» - У меня получилось, да? – дразнится она, - скажи что-нибудь, у меня… - Я сейчас скажу, - говорит он, - я сейчас так много тебе скажу… Ты охереешь, родная. От этого его «родная» Женя вздрагивает, оно отдается куда-то в глубину сознания, и что-то там, внутри, откликается на него тупой ноющей сладкой болью.