Перезагрузка

Это нельзя назвать «у нее портится настроение», просто потому что она вообще не хочет это как-то называть. Вот уже очень долгое время Женя старается игнорировать все свои эмоциональные реакции на посещение Хрусталя, и особенно – реакции негативные. На этот раз ей даже не нужно наблюдать за тренировками, нужно просто забрать пару доков, которые давно ждали, но она все равно чувствует, что это давит, и осознание этого заводит ее в тупик, потому что это – именно то, что ей давно пора проанализировать, разложить по полочкам. Это именно то, чего она не хочет касаться. Все утро она думает над этим, составляет линию поведения, готовит приветливое лицо, чтобы встреча с командой не выглядела ни слишком радостной, ни слишком напряженной, и настолько заморачивается, что перестает замечать окружающий мир. - Мне кажется, - говорит он, когда она въезжает локтем в чашку с чаем, и ахает, обливая кипятком колени, - или ты заебалась. Что у тебя в голове за херня? Дай, посмотрю. Сядь нормально, не дергайся. Женя сидит нормально, Женя не дергается, но в очередной раз именно рядом с ним ощущает приступ острой жалости к себе, которой раньше никогда не давала воли, и которой почему-то особенно сильно хочется дать волю сейчас. Краем глаза она видит, что кожа на ногах покраснела, она даже слегка чувствует боль, и краем уха слышит его раздраженное: «Надо чем-то намазать, есть у тебя эта хуйня, как ее? Пантенол? Что-нибудь такое», но это все внезапно уходит на второй, на третий, на десятый план. - Я не хочу, - говорит она, - не хочу ехать. Он замирает, сидя на корточках, и озадаченно смотрит ей в лицо. - Я каждый раз туда еду, и чувствую что это какая-то насмешка, - торопливо объясняет Женя, - немой укор? Не знаю, как сказать. Как будто место, которое ты когда-то любил, знаешь как… Любимая дача, на которой ты провел детство. И которую тебе пришлось продать, потому что кончились деньги. Или еще какие… Обстоятельства. Ты приезжаешь туда, но уже как гость, как турист, а там новые люди собирают ягоду с кустов, которые ты когда-то посадил. Помог посадить, когда был ребенком. И ты начинаешь вспоминать, как был… Был ребенком, и у тебя сразу в голове цепочка событий, и это время, которое ты никогда не сможешь вернуть, оно оживает. И вот ты стоишь за этими воротами, смотришь, и понимаешь, что все. Оно ушло. Его нельзя вернуть. - А почему, - помолчав, говорит он, - почему тебе нужно его вернуть? Зачем? Зачем заново переживать то, что пережила, если можно пережить еще что-то? - Ты не понимаешь, да? – хмурится Женя, - а если это было, ну… Счастливое время? - Значит, его классно вспоминать. А ты, получается что, вместо того чтобы классно вспоминать его, делаешь несчастливым то время, которое есть у тебя. Сейчас. - Я не делаю, - начинает Женя, и осекается, против воли начиная анализировать каждый вечер, когда она бездумно глядя в окно, возрождала и перекручивала в памяти картинки прошлого, где все было понятно, просто, четко, где она знала, что делать, куда идти, к чему стремиться. - У меня тогда просто был смысл, - говорит она, потирая пострадавшее колено, - а теперь, когда я прихожу туда, я вижу, что этот смысл есть у других. А у меня его больше нет. Наверное, она впервые озвучивает это вот так прямо, как будто признается самой себе, делает шаг в пропасть с обрыва, и от этого решения захватывает дух. Это даже звучит откровением, наверное, так бывает в фильмах про большую мечту, которая не сбылась, и Женя даже немного шмыгает носом, проникаясь торжеством момента, но есть одно «но». - Ты когда-то носила памперсы, - говорит он, очень серьезным и – о, ужас – торжественным тоном, - и у тебя была цель, перестать ссаться. Смысл! Теперь ты вроде не носишь их, а другие носят. Тебе нормально? Не хочется…это… Вернуть все назад? На несколько мгновений Жене кажется, что она разучилась дышать. Она так и застывает, глядя на него сверху вниз с раскрытым ртом, и пытается понять, пытается примирить себя с мыслью, пытается найти в себе силы не заорать на него… Смех приходит первым, и это, должно быть, защитная реакция организма, иначе его невозможно объяснить ничем; Женя смеется, ржет, от переизбытка эмоций лупит себя по коленям, ахает от боли, и снова ржет, до слез, до какой-то странной истерики. - Ты, - пытаясь справиться с собой, сквозь спазмы хохота, давит она, - ты сейчас сделал… Что… Сравнил мою… Спортивную карьеру… С… С… - Ну, тогда это очень важно, - не меняя тона, все с тем же непроницаемым лицом говорит он, - потом, знаешь, в школе важно выучить буквы. Цифры там. Я, кстати, до сих пор не знаю алфавит, не знаю, блять, как я с этим справился… Но зато ссаться перестал довольно рано. - Зааамоолчии, - практически орет Женя, закрывая лицо руками, и продолжая содрогаться от смеха, - что ты несешь, я говорю серьезно… - Даже слишком, - подтверждает он, ладонью прикрывая ее колено от очередных покушений, - серьезно. Будешь так много думать о прошлом, и проебешь будущее. Ты взрослая, да, но до пенсии, вроде, еще далеко… Женя трет мокрые глаза, и кашляет от смеха, на несколько минут совершенно забывая о том, что в этот момент, скорее всего, выглядит очень малопривлекательно. - Ну ведь так нельзя, - спустя где-то полчаса, используя плюшевого единорога из машины как антистресс, все таки говорит Женя, - нельзя так просто забить на свои цели, на свои мечты. Если это было значительным, это не может стать… - Не вали все в кучу, - морщится он, и Женя ловит себя на странной мысли, будто ее пугает перспектива того, что ее переживания могут его раздражать, - тебя не просят отказываться от своей мечты, цели. Нельзя отказываться, надо, не знаю… Делать все. Что можно, что нельзя. Но в чем твоя цель? Ходить по кругу? Ты же вроде чемпионка. У тебя там куча этих медалей. Ты уже выиграла... - Я была чемпионкой, - обрывает она, - была. А теперь все. Теперь другие чемпионы. Теперь я никто. - Херово. - Извини? - Херово, - повторяет он, и раздражение в его голосе, кажется, можно пощупать, - а кто виноват? Что ты так думаешь, кто в этом виноват? Как так может быть, что ты – никто, если ты все это сделала сама? Это же ты выигрывала, ты везде ездила, это все твое. Это просто медальки, подарки за то, что ты сделала. Ты и до них была ты. И без них была бы. Ты все равно, всегда – ты. - Чтобы это так звучало, надо подтвердить и доказать, - на автомате отвечает Женя, и он хмыкает. - Кому? Доказать. Я знаю, что ты – это ты. Мне доказывать не надо. - Ты меня запутал, - признается Женя, отворачиваясь к окну, и стараясь не думать о том, что в этом есть разумное зерно. - Сама ты, - говорит он, - ты сама себя запутала. У человека должно же быть много мыслей. И много целей. Пока хочешь одну, добиваешься. Не хочешь – бросаешь, и берешь другую. Добился – идешь дальше. Только это все как вещи, фантики, - он лениво оттягивает в сторону воротник ее майки, и отпускает так, что он ощутимо щелкает по шее, - под ними все равно – ты. Это все делаешь ты. А не оно – тебя. - Это, - говорит Женя, спустя какое-то время, - похоже на эгоцентризм. Он молчит, и Женя понимает это молчание, как ожидание объяснений. - Уважение, например, - начинает разжевывать она, - надо заслужить… - Чье? - В каком смысле… - Чье уважение тебе надо заслужить? – он коротко кивает на пешеходов, семенящих на зеленый, - их? А надо? Когда люди узнают тебя, то, какая ты сама по себе, они к тебе сами потянутся. Некоторые наоборот. Но это и круто. Так мы выделяем своих. - Как просто, - зло бросает Женя, но признает, что злится на себя. - Да нет, - он пожимает плечами так, словно не слышит ее настроения, - непросто. Пиздец как непросто. Но в этом и смысл. *** У Этери всегда был такой странный, оценивающий, словно взвешивающий все за и против взгляд, под гнетом которого становилось неловко, и хотелось – Женя чувствует, что готова начать ржать, совсем как утром, когда ее настигает осознание – пытаться вызвать уважение. В целом, Женя понимает, в чем здесь дело: гнет авторитета, медийный образ, долгие годы, проведенные в одной связке, попытки выкроить из себя что-то по чужому лекалу, и снова – этот неодобрительный взгляд, даже сквозь улыбку, натянутую на тонкое, суховатое лицо. - Женя, Женя пришла, - высоким, резким голосом, в своей манере – будто себе же под нос – говорит она, обращаясь, судя по всему, к Сергею. Сергей не смотрит, он занят с миниатюрной перспективной юниоркой, но кивает, чтобы соблюсти приличия, как здесь заведено, - там бумажки твои… заждались. Когда-то Женя даже задумывалась над тем, как можно научиться говорить так, чтобы ударение падало буквально на каждую гласную в слове, растягивая речь, потому что это, совершенно точно, придавало говорящей значимости. Женя тоже хотела так, чтобы ее слушали, даже если она говорит медленно, чтобы она вызывала этот странный трепет, переживание, шевеление змеиного клубка в груди. - Ты, кстати, сегодня как-то выглядишь, - снова под нос себе начинает она, и Женя дергается, как от пощечины, потому что это в ее духе – в ласково-издевательской материнской манере прочитать нотацию, и удивиться, если реакция окажется несоответствующей. - Мне тоже нравится! – сообщают сзади, и Женя вспыхивает, снова подавляя желание своего организма заржать, - Женечка у нас такая красотка, правда? Да и вы тоже ничего… Сегодня. Женя вздрагивает, и где-то на периферии сознания, с ужасом понимает, что вздрагивает не от выступления – его она ждала – а от того, как он, в очередной раз, демонстрирует умение переключаться по щелчку пальцев, и как он говорит, копируя ту самую интонацию… Женя вздрагивает еще раз, и мучительно ждет развязки, принимая решение не вмешиваться – это еще одна странная черта, которая стала вдруг проявляться в ней именно в его обществе; Женя точно знает, что раньше, всегда, она брала это на себя, не потому что хотела, но потому что это было печальной необходимостью. «Ему это нравится», - проносится в ее голове, когда она оглядывается, и подмечает выражение его лица: ехидную, кривоватую усмешку на сжатых губах, взгляд исподлобья, чуть вздернутые брови. Этери такое не понравится – это она знает точно, Этери не любит, когда ей путают карты, но Этери, отчего-то, ограничивается лаконичным: - Мда. Спасибо. И еще короче поясняет Жене, куда ей нужно зайти за бумагами. - Странно, что ее не задело, - быстро, нервно тараторит Женя уже в коридоре, ощущая, как уменьшается доза адреналина в крови, - за такие шутки она, конечно, может… Обычно, да. А тут что-то странное, вдруг, не задело… - Задело, - хмыкает он, и Женя чувствует внезапное облегчение от того что с ней говорят совсем другим, мягким, привычно насмешливым тоном, - вот такие тетеньки, как она, любят набить себе цену. Чем сильнее их дернешь, тем серьезнее рожа. А внутри бурлит дерь… - Дань! – вскидывается Женя, - вообще-то, она мой тренер, а… - А ведет себя, как завистливая старая баба. Как ты выглядишь? Реально? Она ж тебе как мать. Сколько ей, пятьдесят пять? Женя снова ржет, затыкая рот ладонью, ржет до слез, и где-то в закутке, пока никого нет, сама льнет к нему, утыкается ему в грудь. - Сорок семь, - стонет она, - ей сорок семь! Это отвратительно! Мы не должны… - Нет, - перехватывая ее за предплечья, и отстраняя от себя, вдруг снова очень четко и серьезно говорит он, - вот она – не должна. И это, и другое… Да я слышал. Илья говорил… - Илья? – настораживается Женя, - Авербух обсуждал с тобой… что? - Он не обсуждал, - хмыкает он, и снова становится смешливым, - мне просто надо было знать. Я узнал. Сорок семь лет, а она все еще в памперсах… Какая жесть. Женя ржет – снова, и даже не пытается вытереть выступающие слезы.