Перезагрузка

Когда Женя сталкивается с этим снова, она внезапно понимает, что даже не знает, как правильно реагировать на такие вещи. Сказывается и отсутствие опыта, и отсутствие уверенности в том, что она верно интерпретирует ситуацию, и банальная растерянность. Просто когда во время очередной тренировки ей звонит Крис, и зовет провести вместе следующее утро, атмосфера меняется по щелчку пальцев. Женя хочет спросить, что произошло, что случилось, в чем, блять, дело, но не может подобрать слов, не может заставить себя открыть рот. Во время перерыва он уходит невесть куда, не говоря ей ни слова, и это странно, это задевает, потому что она ничего не сделала, ни в чем не провинилась, и главное – она точно не придумала себе то, чего нет? Женя лезет в телефон, пытаясь отвлечься, и отправляет Крису какой-то тупой мем, на что получает восторженное «жду встречи!!», она пытается слушать музыку, но мысли все равно не могут устаканиться в ее голове. Когда он возвращается, она успевает трижды известись, издергаться настолько, что, кажется, проводить тренировку дальше просто бесполезно – она ничего не сможет без косяков. - Я что-то не то сделала? – аккуратно, словно прощупывая почву, начинает Женя, - ты обиделся? Он хмыкает, резко, и как-то откровенно грубо, так, что у нее опускается сердце: ей начинает казаться, что она поняла превратно чужое плохое настроение, прикопалась на пустом месте, и теперь выглядит глупо. - Я? – подтверждая ее опасения, издевательски спрашивает он, - ты меня ни с кем не спутала? Он говорит с ней странным тоном, и Жене кажется, он никогда так с ней не говорил, не позволял себе, либо у него просто не было причин, но откуда тогда эти причины взялись теперь? - С кем? – пристает она, срываясь за ним следом, - с кем я тебя спутала? - С кем-то из своих милых дружков, - бросает он, не оборачиваясь, и Женя начинает злиться. Он не имеет право делать это, он не имеет право поступать с ней так, почему он вообще решил, что может говорить такие вещи? - Почему ты считаешь, что можешь, - начинает она, обгоняя его, - можешь в чем-то меня упрекать. Можешь вот так давить на меня. Я ни в чем не провинилась. - Тогда не оправдывайся, - усмехается он, и в этой усмешке она снова читает что-то… Следующей станцией становятся прикосновения. Женя вспыхивает, когда спуская ее с поддержки, он чувствительно проходится руками по талии, в конце жестко, практически грубо сжимая ее зад. Это почти больно, на самом деле, это больно, Женя едва сдерживает стон, и пытается вырваться, заставляя себя сделать вид, что ничего не произошло, чтобы снова не показаться дурой. Когда похожая история повторяется с другой поддержкой, Женя вдруг удивительно остро осознает, что они не одни, на них смотрят, возможно, их снимают, а еще – это больше, чем просто волнующе, ее передергивает, когда он собственнически оглаживает ладонью ее живот, спускаясь к бедру… - Да что с тобой такое! – срывается она, - что не так, зачем ты это… - Что не так? – глядя мимо нее, опять усмехается он, - тебе что-то не нравится? Или наоборот? - Давай, - решает Женя, - мы будем сворачиваться. Ты сегодня не в духе, да и мне нужно делать дела, завтра встретимся на час пораньше… - Завтра у тебя прогулка, - напоминает он, - с дружком. Не опоздай, мало ли, будет много дел… - Ты что, ревнуешь? – выпаливает, наконец, Женя, и чувствует, что с души у нее свалился камень, потому что она все же смогла, она все же сказала это самое слово, слово, которое вертелось у нее в голове с момента его первой встречи с Крисом, и неоднозначной реакции, - ты ревнуешь? О, боже мой… Он проходит мимо нее молча, даже не останавливаясь, чтобы надеть чехлы, и Женя делает ужасное: глупо хихикает, затыкая рот ладонью, стоит так еще пару секунд, а затем срывается, бросая сумку с коньками, и бежит следом за ним. - В душ ты тоже пойдешь со мной? – кривится он, и Женя чувствует, как от накатившей волны эмоций начинают дрожать руки, - отстань, пожалуйста, со своим бредом, мне не интересно… - Я пойду, - говорит Женя, не успевая поразиться собственной смелости, - пойду с тобой. В душ. А что. Мне нельзя? Нет, если хочешь, я могу прямо сейчас поехать к Крису, мы хорошие давние друзья, и ты знаешь, на самом деле я могу приехать в любой момент, он всегда примет меня и выслушает, приготовит кофе, он варит очень классный… Женя думает, что это должно быть как в кино, но это снова не как в кино, потому что в этом нет нежности, страсти, убеждения, только злость, нервяк, и она действительно пугается, когда ее резко дергают за руку, перехватывают за плечи, и целуют – агрессивно, словно ставя клеймо. В этот момент она успевает порадоваться, что он вытребовал личную раздевалку, и пожалеть, что вообще пошла за ним, потому что это почти унизительно, и обидно – до слез. - Я ничего, - хнычет она, - не сделала. И вообще, какое право… - Если хочешь поехать, поезжай. - Я не хочу! – рыкает Женя, отталкивая его, - а ты, ты… Нормальный вообще? У тебя все в порядке с головой? На что ты злишься? Ее снова целуют, на этот раз не так – Женя не хочет произносить это даже мысленно, но слово «страшно» все равно вертится у нее в голове – медленнее, но глубже, руки повторяют путь, пройденный на тренировке, и снова сжимают ее задницу до легкой, приятной боли, которая тут же вспышками отдается внутри. Женя клянет себя за то что плывет, клянет его за это странный, тупой, по-своему страшный срыв, и думает о том, что они должны, просто обязаны будут обсудить это, потому что это ненормально, нездорово, так нельзя, у них ведь, по сути, вообще нет никаких отношений, они ничего друг другу не обещали, а он уже ведет себя так, будто она его вещь, и это неожиданно… «Не ври», - просыпается внутренний голос, - «как раз таки, это очень ожидаемо. Ты сама сказала Илье, он отмороженный, это хорошее определение. У тебя всегда было слишком много мозгов, чтобы верить, что там, где вырос он, вообще вырастают единороги. Это еще цветочки, ты ведь и это понимаешь…» - Мне больно, - врет Женя, чтобы привлечь его внимание, когда ладонь в очередной раз крепко сжимает ягодицу, - слышишь? Мне… - Мне тоже, - бросает он, и сдавливает еще крепче, - и что? Твой пидо… - Не смей! - Я хочу, - говорит он ей в ухо, и прерывается, чтобы оттянуть зубами мочку, - хочу тебя. Хочу в тебя. Хочу сделать так, чтобы ты всегда меня хотела. Даже когда ты с кем-то еще. Чтобы ты все равно думала, как я это делаю. Как тебе хорошо. - С кем, - шепчет Женя, и не узнает свой голос, потому что это не он, и если он свихнулся, она тоже свихнулась, потому что сейчас она не должна лезть руками ему под майку, - с кем я еще. - Похуй, - настаивает он, - с кем угодно. Мне похуй, с кем ты. Меня это не волнует. Поедешь к своему дружку. Будешь смотреть на него, и вспоминать, как я драл тебя, и как тебе было ахуенно, как ты кайфовала, как… Женя знает, Женя уверена, что должна прекратить этот ужас, Жене страшно, потому что, честно говоря, она никогда в жизни не сталкивалась ни с чем подобным, но она все равно говорит что-то не то, что-то, что только подогревает этот конфликт. - Хочешь, - говорит она, и сама лезет к нему, коротко целует в подбородок, в угол рта, и тут же легко отстраняется, словно дразня, - ну, хочешь, я никуда не поеду. Хочешь, я вообще ни с кем не поеду. Только с тобой. Да? - Да, - отвечают ей, и Женя, против собственной воли, расплывается, поднимает руки, позволяя стянуть с себя пропитанную потом майку, тянется к его шее, жмется, втягивает кожу, на пробу проходясь языком, слышит его резкий стон, и повторяет попытку. - Не поеду, - шепчет она, обнимая ногами его бедра, и коротко, рвано стонет, когда он входит в нее одним толчком, без подготовки, - все, что хочешь. Никуда не поеду, ни к кому. Внутри у нее горячо, больно, полно, и она ощущает себя полной, нужной, такой желанной, она снова присасывается к его шее, и старается расслабиться, привыкнуть, когда он сходу задает четкий, жесткий ритм, от которого внутри все трясется, выворачивает наизнанку, ей кажется, что в этот момент мир сужается до этого места, этой чертовой раздевалки, до узла, который закручивается там, где соприкасается ее и чужая плоть, до терпкого запаха чужого тела, до чужих и своих стонов, до этого общего сумасшествия. Женя кончает как-то особенно глубоко, может, из-за позы, ее простреливает насквозь, и не отпускает долго, а когда он продолжает, она вдруг думает странное: «это как будто наказание, еще одно клеймо, печать» Женя снова должна ужаснуться своим мыслям, но она только слабо хнычет: - Дань, Дань, скажи мне… - Что, - выдыхает он, - что, малыш. Что сказать? - Скажи мне, кто я. - Я сказал. - Еще раз. Я никуда не поеду. Слышишь? Ни с кем. Просто скажи мне еще раз. - Малышка, - бросает он, переводит дыхание, и продолжает, перехватывая ее крепче, - моя девочка, уже… А потом… Я… блять, я хочу быть везде. Его руки снова сжимают ее зад, слишком откровенно, и на мгновение Женя пугается, что он сделает что-то такое прямо сейчас, потому что это возможно, возможно все, но он говорит: - Потом. Не здесь же. Не трясись. Расслабься, ты так сжалась. Ты тоже хочешь, да? - Да, - кивает Женя, не желая даже задумываться, на что соглашается, - да, да, я хочу. И я не поеду. Ты рад? - Рад, - говорит он, - рад. Женя откидывает голову назад, подставляя горло под его губы, и думает, что, кажется, проиграла. Масштабы потерь ей придется оценить потом.