Перезагрузка

Женя просыпается рано: за окном еще совсем темно, в доме тихо, а сзади к ней прижимается тяжелое горячее тело. Женя думает, что умные люди, напиваясь с вечера, наутро всегда оставляют у кровати стакан с водой. Женя думает, что она совсем не умный человек. В голове шумит у нее шумит, во рту – сухо, но это не самое главное: воспоминания о прошедшем вечере и прошедшей ночи начинают восстанавливаться, закатывая ее под лавину стыда и ужаса. «Позор», - думает Женя, - «какой позор. Пьяная истеричка. Вот как ты запомнишься его друзьям, какая радость. Пьяная истеричка, которая…» Женя медленно садится, пальцами сжимая виски, и думает, что если не попьет в ближайшие несколько минут, ее организм откажется работать от обезвоживания. Это чудовищное ощущение, но гораздо более чудовищна ее восстанавливающаяся по крупицам память, услужливо подкидывающая ей картинки ее полного и окончательного падения. Женя думает, что она не хочет помнить, как в какой-то момент, когда он толкнулся особенно резко, она почти завизжала, а на попытку заткнуть себе рот рукой, получила довольное: "нет, покричи, малышка». Женя не хочет помнить, какой энтузиазм вызвало у нее это предложение, Женя не хочет думать о том, что помимо них в доме было еще как минимум два человека, которые совершенно определенно слышали весь этот кошмар, и совершенно определенно запомнят его надолго. Женя не хочет помнить вообще ничего, в частности то, как он предложил ей помочь себе, и смотрел на это пьяными, жуткими глазами, как в решающий момент убрал ее руку, и перехватив оба ее запястья сжал так, что она заскулила от боли и обиды. «Не кончай», - сказал он, - «не кончай, малышка», - и Женя с ужасом поняла, что не может, как будто он дернул в ней какой-то рычаг, заставив повиснуть на грани, за секунду до, в состоянии, когда до разрядки не хватает совсем немного: одного попадания в нужную точку, одного движения, доли секунды… Женя не хочет помнить, насколько это надломило ее, в тот момент ей показалось, что все ее эмоции, все чувства возведены в такую степень, где рассудок отказывает, и организм стремится только к одному: взять свое, то, что полагается по природе. Женя не хочет помнить свое жалкое, жалобное «неееет», слезы, накатившие на глаза, болезненно-острое возбуждение, выхода которому нет, и его странную, жуткую усмешку, ухмылку, как будто это заводило его еще сильнее – ощущение власти над ее удовольствием. Женя может проанализировать это только теперь, и даже теперь эта мысль будоражит ее, посылает разряды тока по телу; она понимает, что это оно – то самое, что когда-то ее испугало, она понимает, что если бы это было проявлением неуверенности, попыткой самоутверждения – она раскусила бы это на раз-два, ведь, в конце концов, она встречала таких людей, в ее жизни их было слишком много… С одним таким человеком ей довелось встречаться: с человеком, который чувствовал почву под ногами только тогда, когда раскладывал всех по нужным ему полочкам. Тот человек тоже был ее любовником – если теперь это вообще можно было назвать так – и его вообще не волновало ее удовольствие. Ему нужно было только полное подчинение, подчинение прямым указаниям, это собирало по кирпичикам его восприятие отношений, он вообще как-то обмолвился что женщина должна осознавать свою роль, свое место… Тогда Женя была слишком юна, чтобы вдаваться в подробности, но позже поняла, к чему он вел, и в какой-то момент даже робко поблагодарила судьбу за то, что оказалась для него недостаточно хороша… Тот человек ее не ревновал, тот человек не ждал ее эмоций. Тот человек заботился только о своих. Этот человек как будто задался целью выжать из нее максимум, максимум того, на что она была способна во всех отношениях, и осознание этого вызывает у нее нервную дрожь, которая только усиливается благодаря похмелью. Женя не хочет помнить, что было дальше, она хотела бы забыть свои пьяные вопли, стоны, просьбы продолжать, перестать, свои признания; она не хочет помнить как когда он закатив глаза быстро вытащил, забрызгал ей живот, а затем, запустив в нее пальцы, парой жестких, грубых движений все таки довел до оргазма, она прижалась к нему так, словно кроме него в этом мире не было никого, ничего важного, и начала нести какую-то невероятную херню о том как ей хорошо, какой он хороший, и как она не знала, что так вообще бывает, как она думала, что секс – это больно, унизительно и сухо, как она не знала, чего боялась больше: что это с ней что-то не так, или что все, кто утверждает обратное – врут, и снова о том, какой он хороший, какая она счастливая, и снова, пока он не подгреб ее под бок, и сон не накрыл их обоих. Женя чувствует, что хочет провалиться сквозь землю, Женя мысленно клянется себе, что больше никогда не прикоснется к алкоголю, больше никогда не откроет рот, не подумав трижды, нет, четыре, нет, пять, десять раз, Женя ненавидит себя, и Женя хочет пить. Ради выполнения этой потребности своего организма она даже на время отвлекается от самоуничижения, втискивается в ставшую родной за вечер чужую майку, и на цыпочках плетется вниз, на кухню. К тому моменту Жене кажется, что хуже уже быть не может, поэтому Диана в топе, трусах, и в полотенце на голове, угрюмо рассматривающая кружку с кофе, кажется ей тенью отца Гамлета. - Доброе утро, - осторожно говорит Женя, боком пробираясь к столу, и краем глаза осматривая кухню на предмет наличия чистых стаканов, - эээ… Ди, да? Я вчера… Я вчера как-то не так начала, я просто устала, перенервничала, долго не ела, и опьянела очень быстро. Так что если что не так, извини, пожалуйста… Диана отрывает взгляд от кружки крайне неохотно, и в этом взгляде совершенно нет никакого намека на дружелюбие; Женя думает, что по крайней мере, выполнила долг, хотя на трезвую голову тем более не может понять, чем таким она насолила совершенно незнакомой девушке, если только… Если только… - А сейчас, - сладким, елейным голоском, полным яда, осведомляется Диана, - а сейчас, отдохнула? Потому что я вот нет, дааа… А у меня, между прочим, съемки, мне нужно быть там уже через час… Я так просила его не водить сюда… Это невозможно. Хотя это не твоя вина, прости. Женя делает глубокий вдох, медленный выдох, крепко сжимает в ладони столешницу, и на пару мгновений прикрывает глаза, приходя в себя. - Просила, - медленно повторяет она, - не водить сюда… Кого? Я здесь впервые. - Ты – да, - многозначительно бросает Диана, и дарит ей широкую, ласковую улыбку, - но это не мое дело. Знаешь, я бы хотела сказать тебе… По-дружески. Хотя пока мы не подруги, но скоро можем ими стать… Есть вещи, которые объединяют. Есть вещи, которые могут быть очень веселыми, очень яркими, очень приятными, - она замолкает, специально выдерживая паузу, и вздергивает красивую бровь в очень многозначительной гримасе, - есть мальчики, с которыми легко и хорошо в моменте. С которыми чувствуешь себя такой… Девочкой. Ну, знаешь. Секси. Это классное ощущение. На контрасте очень стремно ощущать себя пустым местом. Когда ему надоедает. Потому что он наигрался. И ему снова стало…. Скучно. Женя думает, что если сейчас не сделает глоток, она умрет. Кажется, она озвучивает это опасение, потому что Диана подрывается, и заботливо наливает ей воды. Пока он занята этим, Женя отстраненно рассматривает ее, и по привычке анализирует: Диана красивая, Диана худая, Диана хорошо сложена, она мягкая и манкая, она двигается с уверенностью девушки, которая знает, что на нее смотрят, знает, что ее хотят, она умеет заинтересовать, она явно любит себя… И она явно говорила о себе. На самом деле, Женя понимает это гораздо раньше; Женя не идиотка, Женя подмечает это еще накануне: она видит язык ее тела, видит ее улыбки, брошенные вскользь, она не хочет признаваться себе, но она понимает, что это значит. - Вы… встречались? – говорит она, наконец, обхватывая ладонями холодное стекло стакана, - спасибо! - Не за что, - хмыкает Диана, небрежным движением стаскивая полотенце с влажных волос, - обращайся. Мы не встречались. Если ты говоришь об отношениях. Но мы встречались пару-тройку раз. У него в комнате. Я не люблю делиться деталями, ну, ты знаешь, но ты не обвинишь меня, ведь, в конце концов, мы с тобой в похожем положении… Женя открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его. - Он мне сразу понравился, - словно читая ее мысли, продолжает Диана, - но это нормально. Он умеет нравиться. Это ты, вроде, тоже знаешь. Но это и все. Когда я начинала говорить о чем-то, он уходил. А потом, знаешь… Начал делать вид, что ничего и не произошло. Потом уже я узнала, что он, вроде, не один, я кстати так и не поняла, встречались они в тот момент, или нет… - Достаточно, - как будто бы со стороны слышит свой голос Женя, и Диана снова улыбается. - Вообще-то я не говорю, что все будет точно также, - медленно произносит она, словно раздумывая над словами, - но, знаешь… Всякое же бывает. Солнце светит всем одинаково… Поэтому если ты строишь какие-то планы… - Ты предлагаешь мне уйти в сторонку? Диана хмыкает, и Женя чувствует, что в этой усмешке больше затаенной обиды, чем ехидства. - Я тебе ничего не предлагаю, - качает она головой, и наконец, допивает свой кофе, - мне не надо. Вообще-то, я давно не одна, у меня есть человек, который очень меня любит, и который видит со мной свое будущее. Женя никогда не была сукой, она уже думала об этом не так давно, потому что в последнее время она кажется себе чем-то таким все чаще и чаще. Женя и сейчас не сука, поэтому она не знает, кто говорит за нее: - Это круто. Надеюсь, тебе и с ним легко и хорошо. В моменте. И ты чувствуешь себя… ну, знаешь… Девочкой. Секси. Это ведь очень важно, правда. Скажу тебе по-дружески, ведь мы подружки? Или скоро можем ими стать. Я чувствую. Знаешь, у меня там, - она вспоминает Настю, ее бесчисленные гримасы, и нагло воруя одну из них, стреляет глазами вниз, - все так саднит. После вчерашнего. Еще раз извини за бессонную ночь, и спасибо за воду. Удачных тебе съемок. Пока она пулей взлетает наверх, крепко сжимая в ладони стакан, Диана молчит, и Женя с затаенным злорадством понимает, что ее молчание – результат уязвленного самолюбия, Женя с ужасом понимает, что ткнула человеку в болевую точку, и ничуть не раскаивается. «Сука», - думает Женя, - «тощая белобрысая сука» В комнате она ставит воду на тумбочку, глупо улыбаясь своим мыслям, стаскивает с себя майку, и ныряет в постель, прижимаясь к нему всем телом. Он снова горячий, как печка, как и всегда, и похмельному сознанию Жени вдруг кажется, что это именно то, что она всегда искала, противовес льду, в который она едва не превратила себя сама.