Перезагрузка

Во второй раз Женя просыпается рывками, сон покидает ее медленно, словно волна покидает берег моря, оставляя солнцу влажный песок. Женя чувствует себя влажным песком, который нещадно опаляют лучи, и это утреннее сравнение вызывает у нее улыбку до тех пор, пока в голове не всплывают сладкие слова Дианы. О том, что солнце светит всем одинаково. Женя ощущает у себя на животе его ладонь – широкую и обжигающую, Женя плывет от того, как кончики пальцев вроде бы невзначай круговыми движениями массируют кожу, пуская по ней мурашки, как мгновенно набухает и начинает ныть грудь. Женя не хочет думать, но думает, что именно это, наверное, и называется – быть женщиной, в этот момент она от кончиков волос до кончиков пальцев кажется себе прекрасной, чувственной, горячей, она практически обожает себя, и это странное, абсолютно новое ощущение почти доводит ее до слез. Женя выгибается в его руках, потягиваясь, до приятной ломоты во всем теле, и откровенно трется задом о его бедро. Она слышит его дыхание за спиной, она знает, что он давно не спит, она ждет, и это ожидание вдруг, к ее ужасу, подогревает утренний разговор с соперницей. Женя снова не хочет думать, но думает, что пару месяцев назад любой намек о наличии соперницы был бы воспринят ею в штыки, потому что это унизительно, оскорбительно для Нее, для любой уважающей себя девушки – конкурировать за мужчину, это недостойно, низко… Сейчас Жене плевать на это мнимое достоинство, ей хочется быть низкой, ей хочется забрать свое, ей хочется выиграть это соревнование; Женя вспоминает слова барби о встречах в его комнате, и мстительно думает о том, что наверное, эти встречи были здесь, на этой же кровати, но больше они не повторятся, потому что тощая сука пойдет нахер, со всеми своими советами и попытками влезть ей в голову и в душу, она будет думать, вспоминать, представлять, она… Женя чувствует, как все ее тело вскипает, голову начинает раздувать, и эта злость вперемешку с возбуждением дает ей смелость. - Твоя подружка, - говорит Женя, - сегодня рассказала мне, что у нее есть парень. Я пожелала им счастья. Пока она говорит, ее маленькая ладошка живет своей жизнью: Женя накрывает его руку, мягко переплетает их пальцы, и тянет выше, к собственной груди. По ходу своих действий она слушает, как меняется его дыхание, как оно становится все более сбивчивым, а когда он заговаривает, в голосе у него, со сна, хрипотца, от которой судорогой сводит бедра. - Пообщалась с Ди, - констатирует он, и Женя понимает, что он спокоен, его не смущает и это, что ожидаемо, но и странно, - когда успела? - Я захотела пить, пошла на кухню, а там была она, - нараспев сообщает Женя, откидываясь назад, затылком упираясь ему в плечо, - сказала, что ей нравилось с тобой. Дружить. Он молчит, но сжимает грудь, скручивает сосок, и от этого простого движения вдруг становится так невыносимо охуенно, что Женя не сдерживается, Женя скулит, и просит: - Сделай еще. - Понравилось? – хмыкают над ухом, и Женю снова растаскивает, когда он повторяет маневр, - у тебя тут прям чувствительно. Ты сразу мокнешь, я давно заметил… Женя открывает рот, чтобы привычно попросить его замолчать, но тут же закрывает, признавая его правоту: ей нравится, когда он говорит. Так все становится ярче, острее, объемнее. Ей нравится его прямота, так она чувствует себя живой, настоящей. Поэтому когда Женя все же открывает рот, она делает это чтобы сказать: - Да. Да, да, да, я сразу, я уже, да… Вся ее кожа отчего-то ощущается одним огромным синяком, от мутного, дурманящего желания тяжело дышать, Женя сжимает бедра, чтобы хоть немного помочь себе, но это не спасает. - Похмелье, - сообщают ей на ухо, - всегда такое. Хочется девочку. Затискать, замучить, зацеловать, затрахать… До обморока. Чтоб коленки тряслись. У девочек тоже так, я знаю. Вам тоже хочется сильнее, хочется подставиться… Да? Женя истерично кивает, забывая и про Диану, и про свою месть, и обо всем на свете, потому что каждое его слово словно втекает в нее, змеей вползает ей между ног, и ворочается там, провоцируя болезненные приторно-сладкие спазмы. Женя думает, что это почти как сам секс, хотя по факту это даже не прелюдия, это просто химия, черт знает как и почему, благодаря чему возникшая между ними. Женя думает, что если бы пару лет назад ей сказали, что ее будет возбуждать такое, она покрутила бы пальцем у виска, потому что это не ее стиль, а еще Женя вдруг думает, что пару лет назад она вообще толком не знала, что бывает такое возбуждение, что оргазм – это не короткий поверхностный щелчок, схожий с чиханием, которого ты сама добиваешься в темноте перед сном. Что ее маленькое хрупкое тело вообще способно испытывать такое, что это так разгружает сознание, что это действительно возможно… - Да, - говорит Женя, дергано облизывая губы, - я не знаю, у меня раньше не было. Похмелья, и… такого. Тебе нравится, когда я говорю про бывшего? Вот с ним, - Женя чувствует, как при этом упоминании он сначала замирает, а потом сжимает пальцы так, что ей становится больно, - с ним так не было. - А как, - языком касаясь ее мочки, чуть погодя, выдает он, - как вообще? Зачем ты с ним… Уебок. - Дань! - Уебок, - зло, настойчиво повторяет он, и Женя вздрагивает всем телом, потому что слышит в его тоне знакомые нотки, узнает то, на что уже нарывалась, и не может понять, хочет ли она избежать этого, или нарваться снова, - считай, что с ним никак не было. Просто у тебя был тупой сон. - А потом? – Женя выворачивается под его рукой, притираясь грудью к груди, и послушно поднимает голову, когда ее берут за подбородок, послушно открывает рот, и на несколько долгих влажных мгновений выпадает из реальности, сталкиваясь с напором чужого наглого языка. - Потом, - с громким, пошлым звуком отрываясь от ее губ, сообщает он, - потом ты проснулась здесь. И все было. Вообще все. Он ехидно ведет бровями, и Женя думает, что сейчас, здесь лучше сделать вид, что намек не понят, потому что это явно не то место и не то время, но он опережает ее панические мысли. - Ты сама, - говорит он, хищно прищуриваясь, - сама захочешь. Сама попросишь. Будет твоя идея. Когда угодно, я не буду дергать. Просто не бойся заранее, не придумывай себе херни. Это классно. Ты точно будешь кайфовать. - Почему? – стонет Женя, и набираясь смелости, закидывает ногу ему на бедро, потираясь, показывая, как сильно ей нужно, - я точно? - Потому что это видно, - небрежно бросает он, - по реакции, и вообще... Вот по тебе видно, что тебе понравится. Я знаешь, как представлял это… Не буду говорить. Не буду, не сейчас. Женя доходит до кондиции, и жадно распускает руки, она думает что если он мог, она может тоже, в этом нет и не будет ничего предосудительного – Женя гладит, щупает его тело, припадает ртом к шее, и делает, наконец, то, о чем так долго думала, чего так долго хотела: жадно лижет, втягивает в рот горячую кожу, ласкает языком, и чувствует, как ее простреливает насквозь от его долгого низкого стона; Женя меняет место, и оставляет еще одну метку, и еще одну, она не знает, что за бес вселяется в нее, почему для нее это так важно, так нужно, как будто ее жизнь зависит от того, сделает она это или нет. Женя боится, Женя не хочет говорить про чувства, но в этот момент внутри нее так много чувств, их столько, сколько не было за последние четыре года, пять лет, столько, сколько не было за всю ее жизнь, Жене жутко от мысли, что на самом деле дело не только в сексе, что в ее, их случае, все гораздо хуже, что эта случайная связь что-то в них спаяла, спаяла накрепко, и помимо чистого физического удовольствия она, оставляя засосы на его теле, испытывает нечто… Нечто куда более высокое? «Нет», - думает Женя, - «нет, наоборот. Приземленное. Я стала, как он. Я захотела пометить его. Чтобы он помнил обо мне всегда, даже когда я не рядом» Потом Женя опять не может думать, потому что у нее снова перехватывают руль, ее просто подминают под себя, распинают на кровати, предварительно скидывая на пол мешающие подушки, и исполняют обещание: зацеловывают, затискивают, мучают, а потом долго, с оттяжкой трахают ее дрожащее измученное тело, сбивчиво шепчут ей все эти пошлости, называют малышкой, рассказывают, какая она охуенная, и Жене снова кажется, что все что было в ее жизни раньше, все это важное, великое и особенное, все осталось там, а теперь – здесь, в чужом доме, на чужой кровати, на которой до нее наверняка побывала не одна такая растерянная влюбленная по уши девочка, она сбрасывает старую шкуру, меняя ее на новую, лоснящуюся. Перерождается.