Перезагрузка

Когда Женя говорит, что хочет провести выходные с подругами, она в какой-то мере опасается реакции, но сама не знает, какой больше: она боится спокойствия, которое выдаст равнодушие, но боится и взрыва, очередного скандала. На самом деле, она сама не знает, зачем ей это нужно, просто они слишком давно не собирались втроем, как раньше, слишком давно не говорили на темы, отвлеченные от повседневности, они вообще будто начали теряться… Женя не знает, пугает ли ее это, она только знает, что это один из самых явных, главных признаков грядущих перемен, а еще она не знает, но чувствует, что должна что-то сделать. Это «что-то» витает в воздухе давно, давит ей на грудь тяжестью: она знает, что должна перевернуть страницу, но для этого необходимо удостовериться, что информация с предыдущих – усвоена. Это странный ритуал, но отчего-то очень и очень важный, Жене кажется, что это похоже на не выключенный утюг: ты просто не можешь уйти по своим делам, зная, что оставил его дома. Потому что последствия твоей опрометчивости и неосмотрительности будут разгребать многие. Когда она говорит ему, что будет занята, он совершенно спокоен, и это действительно задевает; Женя тут же чувствует себя ненормальной, чувствует вину и стыд за свою глупую детскую обиду, ей хочется растрясти его, но при этом хочется порадоваться, что бури не случилось, и все это настолько ярко, эмоций настолько много, что она не выдерживает, и истерически смеется. С психологической точки зрения ее срыв вполне объясним: накануне она пила, мало спала, а насмешка в адрес Дианы была не совсем насмешкой, Женя еще по дороге домой с ужасом понимает, что кажется, они действительно перестарались. Все ее тело кажется ей настолько своим, насколько не было никогда, но в то же время – абсолютно чужим, незнакомым: оно мягкое, плавное, текучее, в нем, наверное, расслаблена каждая клетка, каждая мышца, у нее болит кожа, но это странная боль – она приятная и ноющая, словно каждая часть ее тела вознамерилась напоминать ей о том что было, и как было, и… Женя продолжает чувствовать все это и на тренировке, особенно остро – когда он прижимается к ней со спины; Жене хочется облокотиться, опереться, растечься и замурлыкать, и на какое-то мгновение это бессознательное стремление берет над ней верх. То, что на них очень странно смотрят, становится ясно быстро, а стало бы быстрее, если бы она следила за чем-нибудь еще, кроме… Жене хочется ударить себя по щекам, потому что она не узнает себя, и потому что не знает еще одной вещи: она не знает, нравится ей это, или нет. Поэтому, когда ее внезапный взрыв хохота переходит в слезы, пугаются все, включая ее собственную мать. Женя не знает, как это объяснить, Женя вообще не хочет это как-то объяснять, все, чего она хочет – это провалиться сквозь землю, забыться, отключить все свои чувства и эмоции, но еще она хочет чего-то другого, и это снова пугает, практически уничтожает ее. Поэтому, когда он тянет ее ближе, молча зарывается ладонью в волосы, и прижимает к себе, Женя больше всего на свете хочет найти в себе силы вырваться, но не находит. - Пусти, - только говорит она, сквозь слезы и сопли, - пусти, я пойду умоюсь, пиздец, блять, какой же пиздец, все это видели… Он гладит ее по спине, подхватывает под задницу, поднимая на руки, и в этом жесте, пожалуй, все, что ей было нужно, и все, от чего ей было так жутко; она теряется между желанием закрыть глаза и врасти в него раз и навсегда, и озвучить все свои страхи, все свои сомнения, сообщить ему, что считает свою привязанность нездоровой, что это, кажется, перешло границу дозволенного, что теперь это не совсем просто игры двух вчерашних подростков, что она, вероятнее всего, свихнулась, а он точно этого не хотел, ему точно не нужен этот груз, эта обуза… - Пусти, я тяжелая, - говорит она, прекрасно понимая, что говорит чушь, прекрасно зная, что сейчас ее обсмеют. Но он почему-то не смеется. - Мы пойдем, умоемся, - говорит он матери, и Женя отворачивается, чтобы не видеть чудовищного понимания на ее лице, понимания и принятия, которого пока нет в ней самой, которого, вполне возможно, в ней самой никогда не будет, потому что для этого ей придется сначала принять себя. Принять то, какой она может быть, то, какой она является прямо сейчас, у него на руках: той самой тупой девочкой, которой она всегда так боялась стать. - Теперь, - говорит она, когда чужие голоса смолкают, - все будут это мне напоминать. Они могут даже не напоминать. Я буду смотреть на них, и знать что они знают. - Знают что. - Что я больная, - резко бросает Женя, и рефлекторно потирается о него щекой, - нервная, психованная. Истеричная. Что я сорвалась на пустом месте. Извини меня, пожалуйста, я понимаю что все это очень противно, мерзко, что после этого тебе, наверное, не захочется иметь со мной ничего общего, все это… - Не все, - бросает он как-то нехорошо, так, что сердце Жени падает, и на несколько мгновений замедляет бег, чтобы тут же разогнаться, - не все. Только вот эта хуйня, которую ты сейчас родила. Как же ты заебала. Это звучит резко, настолько, что Женя приходит в себя в мгновение ока: она отстраняется от него, чувствуя, как в тревожной тишине слезы начинают щипать глаза с новой силой, и смотрит на него с непониманием, которое хотела бы задушить в себе голыми руками. Сейчас она не хочет слышать его мнение, хотя и понимает, что, кажется, напросилась сама, сейчас она хочет повернуть время вспять, но этому желанию не суждено сбыться, потому что она, по-видимому, действительно заебала. - У меня такое чувство, - говорит он, - что вокруг тебя вечно было одно дерьмо. Какие-то уроды. Куча ебанутых отбитых сук. Ну или я не знаю, как и почему ты вообще считаешь всех остальных такими же. Почему ты постоянно ждешь что тебя обосрут, что тебе что-то припомнят. Что о тебе подумают как-то… Твое самоедство заебало. Дня не проходит, чтобы ты не полила себя сама же. Что ты сделала? Психанула? С кем-то такого не бывает? - Со мной, - медленно, по слогам, произносит Женя, - со мной такого не бывает. У меня есть характер. Был характер. Всегда. Я должна уметь держать себя в руках, я должна… - Кому? – говорит он, и делает ужасное: ставит ее на пол, - умывайся, ты вся в туши. Кому ты должна? Маме? Вон, она беспокоится за тебя, и вроде не считает, что ты у нее занимала. Кому еще? Папе? Соседу? Президенту? Своей закомплексованной овце тренерше, бывшему-скорострелу? Мне ты ничего не должна. Умывайся. Женя открывает рот, набирает в легкие воздуха, и медленно выдыхает, глотая непроизнесенную речь. Осознание его правоты душит все ее порывы на корню, и это снова начинает подниматься внутри у нее девятым валом, потому что это же слишком просто, так можно расстаться со всеми своими принципами, расстаться с достоинством… «Своими?» - говорит ее внутренний голос каким-то подозрительно знакомым мужским голосом, - «а ты точно уверена, что они твои? Ты точно уверена, что думала своей головой, когда воротила всю эту кучу правил? Ты точно уверена, что это был не еще один непоколебимый авторитет, чьи слова ты не ставила под сомнение? Ты точно уверена, что тебе есть кому доказывать, что ты железная?» - Себе, - промокая глаза бумажным полотенцем, наконец, выдавливает Женя, - себе я должна. Быть… - Себе ты должна быть счастливой, - перебивает он, - а пока ты себя зарываешь. И это заебало. - Я поняла. - Заебало, - повторяет он, глядя на нее в упор, и Женя чувствует, как от этого взгляда по спине бегут мурашки. Ей кажется, что это какой-то сюр: где-то там в другой жизни она любила себя настолько, что никогда не позволила бы говорить с собой в таком тоне, где-то там в другой жизни она позволяла людям гораздо большее: унижать ее намеренно, давить на больное, чтобы вызвать злость на себя, желание доказать что она может, что она все еще сделает, что она окажется выше, чем о ней думали. Где-то там было столько всего того, с чем просто нельзя жить теперь, потому что изменилось время, изменились обстоятельства, и под их гнетом неумолимо изменилась она сама; и сейчас перед ней внезапно оказался человек, который предлагает ей не доказать, а перестать доказывать… Который готов принимать ее без желания совершенствоваться против течения. Просто потому что она – это она. - Я поняла, - еще раз, но уже иначе, говорит она, словно понемногу сдвигая камень с сердца, - я поняла, о чем ты говоришь. Но это… непросто. Я так не привыкла. Я вот сегодня не удержала лицо, и… - Куда, - говорит он, и беспардонно, ужасно нагло обхватывает ее лицо ладонями, большими пальцами проходясь по щекам, - в смысле не удержала? Вот оно, твое лицо. Ты говоришь одно, а начинаешь другое. Опять. Не привыкла, ничего. Привыкнешь. К хорошему быстро привыкаешь. - Ага, - кивает Женя, и хочет сказать еще что-то, что-то очень важное и серьезное, из разряда измышлений на тему как нужно привыкать к тому, от чего бежал всю жизнь, но почему-то озвучивает совершенно другое, стыдное, все это время вертевшееся где-то на периферии сознания, - а ты… А я… Вот это… Устроила. Ты на меня смотришь, и наверное думаешь что я выгляжу… эээ… - Эээ? – передразнивает он, подгоняя, и попадает в цель, со злости Женя выпаливает кривую косую тупую мысль прямо: - Ну, вообще мало кто выглядит слишком красиво во время таких истерик. Поэтому я пойму если ты больше не захочешь меня… Со мной… - Что, - говорит он, и в этом слове нет вопроса, но в нем, кажется, есть кринж всего мира, - что, блять. - Я опухшая, красная и в соплях, - совершенно серьезно поясняет Женя, и взвизгивает, когда ее ловят под ребра, тянут к себе и целуют, словно это панацея от всей херни, приходящей в ее голову, целуют глубоко, жадно, мокро и долго, пока она не начинает задыхаться, пока у нее не отнимаются колени. Женя цепляется ему за шею, запускает руки в волосы, и кажется, забывает, что сказала, и что хотела сказать, но он помнит. - Не знаю, - говорит он, отстраняясь, - откуда вы все это берете. С кем… Хотя, я знаю, с кем… - Не начинай, - стонет Женя, - но это… Правда некрасиво. Как неудачный ракурс. Когда приходится выбирать одно нормальное фото из тысячи убогих… - Не выбирай, - пожимает он плечами, продолжая недвусмысленно оглаживать ее спину, - бери то, что зашло с первого взгляда. Они все удачные. И я не боюсь твоих соплей. Напугала. Пиздец. Женя истерично ржет, и снова, в который раз за день прячет лицо у него на груди.