Перезагрузка

Иногда Женя думает, что сильнее всего на свете она любит свою работу. Это отвлекает от всего: от повседневности, мелодраматичных моментов, которых в последнее время стало неприлично много, от принятия решений и переживаний. Женя гонит от себя странную мысль, которая с недавних пор повадилась посещать ее: ей так легко жить по разработанному другими плану, потому что это снимает с нее оковы ответственности. Как будто рабство делает тебя свободным, вместе с правом принимать серьезные решения, отнимая необходимость их принимать. Это странная позиция, и что-то подсказывает Жене, что она определенным образом ее характеризует, но Женя не хочет заморачиваться. Ее ждет работа. Работать с Сашей ей легко хотя бы потому что она не испытывает лишних эмоций, ее не преследуют незваные гости в виде вспыхивающих в голове странных воспоминаний, а если и да – все они гасятся присутствием человека, отношения с которым ограничиваются взаимоуважением и долей здорового юмора. Саша действительно смешной, и это не тот нервный, истерический смех, который прошибает тебя от каждого слова, жеста, движения объекта интереса; Саша не шутит пошло, от его замечаний кровь не приливает к щекам, кожа не покрывается мурашками, и уж тем более не… Дальше Женя думать не хочет, потому что это Саша, боже ж мой, пожалуй, добрейший человек на свете, излучающий море ненаигранного позитива, тепла, в котором можно купаться, не боясь получить ожоги. Когда они возобновляют работу над «Карениной», Женя чувствует как ее флешбекнуло в лето, когда все еще не было так странно и запущенно, когда она могла еще остановить этот процесс, сказать твердое четкое «нет» на той стадии, когда она должна была, обязана была его сказать, сохранить дипломатические отношения, и… - Ты сама не своя сегодня, - говорит ей Саша, и Жене становится остро стыдно за свою рассеянность. - Я плохо спала, - оправдывается она, и тут же исправляется, - то есть, это ничего не значит, конечно же, прости, я соберусь, да… - Жень, да успокойся, - хмыкает Саша, - я не о том вообще. Ты просто какая-то… Другая. Я конечно понял, что что-то назревает, но чтоб настолько… - Саш, - вкладывая в тон как можно больше серьезности и укора, тянет Женя, - и ты туда же? Ну, хватит, ну боже мой, ничего такого… Ничего нет. Мы просто друзья. - Ага, - легко соглашается Саша, - а я разве сказал, что это не так? У меня и в мыслях не было. Ты о чем вообще? «Ага», - думает Женя, - «поймал, да. Они все такие. Им всем надо поймать. Сколько можно…» - Я тоже, - медленно и осторожно говорит она, - об этом. Просто, знаешь. Некоторые придумывают… - Кошмар! – возмущается Саша, и его подвижный рот кривит готовая вот-вот вырваться на свободу улыбка. Летом ее Кити шла легко, мягко, словно по маслу; Жене не приходилось прикладывать ровным счетом никаких усилий, чтобы вытянуть образ. Теперь ей начинает казаться, будто с ней и с ее героиней одновременно произошли какие-то ужасные метаморфозы. Женя перестает понимать ее, Женя перестает понимать, что и кого катает, и это пугает ее практически до смерти. Что-то подобное подтачивало ее изнутри накануне игр, когда на нее нацепили Каренину: Женя даже пыталась заставить себя прочитать это, но не преуспела, а во время просмотра фильма ей так хотелось спать, что она запомнила сюжет крайне поверхностно. Этим же вечером она исправляет ошибку юности, и находит в сети нужную книгу. Первая пара-тройка страниц дается ей с ощутимым скрипом, но дальше случается чудо, и Женя вживается настолько, что в какой-то момент ложное благородство мужа Анны начинает вызывать у нее зубовный скрежет, пожалуй, даже более сильный, чем лицемерие всего общества. Хуже этого другое: Женя все еще не чувствует Кити, как когда-то давно, четыре года назад не чувствовала Анну. Зато Анну – теперь – она чувствует просто замечательно, настолько, что это сводит ее с ума. Женя засыпает под утро, и в тупом предрассветном бреду ей то ли видится, то ли снится человек, которого она знает лучше всех на свете, но и не знает совершенно. Женя мучается, и хочет вырваться, но сон охватывает ее щупальцами, словно огромный спрут, и утаскивает на дно кошмара, после которого она просыпается уставшей, больной и возбужденной. В какой-то момент она чувствует себя Анной, страдающей по Вронскому, и это не помогает делу, потому что она не Анна, она не должна быть Анной, она не должна испытывать этих плотных, густых губительных эмоций, в ней нет места для этого, в ней… К моменту тренировки она приходит в себя, и убеждает себя в том, что как бы она не чувствовала – это вторично, главное – то, что она сыграет. «Ты же актриса», - подначивает себя Женя, - «соберись и отыграй!» - Ты как? – спрашивает Саша, с беспокойством поглядывая на не, - нормально? Выглядишь не очень… - Я читала, - угрюмо сообщает ему Женя, - Толстого. Чтобы понять, кого катаю. - А мы снимали видос, - в тон ей сообщает Саша, и Женя напрягается всем телом раньше, чем ее мозг успевает проанализировать информацию, потому что сзади к ней прижимается знакомое горячее тело, и ей становится не до книг, не до тренировок, не до попыток вжиться в образ… - Ты здесь что делаешь, - не раздумывая, выдает она, резко оборачиваясь в кольце чужих рук, краем глаза замечая, как Саша вежливо отъезжает прочь, - у нас прогон через два с половиной часа, ты перепутал время? Я… Мне… Надо работать. - Ну работай, - пожимает он плечами, и Жене кажется, это ее проклятье, божья кара за все грехи, - я тебе не мешаю. Просто мне было интересно. Посмотреть. - Посмотреть, - уточняет Женя, внимательно вглядываясь в его подозрительно спокойное лицо, - посмотреть на что? - На тебя, - еще раз пожимает плечами он, и Жене начинает казаться, что над ней еще и издеваются, - может, научусь у мастера… - Ты смеешься, - обреченно произносит Женя, судорожно собирая мысли в кулак, - смеешься надо мной, да? - Не смеюсь, - все также ровно говорит он, и Женя отмечает свежее – он напрягается, будто раздумывает, говорить что-то, или промолчать, - не смешно. Я лучше посмотрю, как тебя тискает чужой мужик, чем буду представлять это. - Что, - выдыхает Женя, а вдохнуть не может, потому что легкие вдруг перестают функционировать, сердце замедляет ход, и в целом, ей кажется, что из нее одним ударом вышибли весь дух, - что ты сделаешь… Кто… кто меня… Делает… что… - Тискает, - повторяет он, и Женя как сквозь пелену видит, как быстро и резко он меняется в лице, - трогает, таскает. Похуй. Как хочешь. - Я не хочу никак. - Поэтому я лучше посмотрю на это… - Я услышала, - осоловело кивает Женя, - да, я… услышала. Это же работа. Ты… ты что, больной? - Да, - легко соглашается он, - больной. Тебя что-то не устраивает? В глубине души и в глубине сознания Женя понимает, что это наезд, Женя чувствует, что в этот момент совершает огромную, непоправимую ошибку, Женя знает, что должна поставить его на место, дать понять, что его поведение оскорбительно и недопустимо, что они друг другу никто, а даже если бы и были, у него не было бы права ее отслеживать, контролировать, потому что это унизительно, и вообще, и… - Нет, - говорит Женя, и не узнает в этом мягком, тонком голосе свой собственный, - нет, меня… Меня устраивает. Смотри, если хочешь. - Я хочу, - сообщает он, пальцами цепляя полоску голой кожи между тренировочными штанами и топом, проводя по телу легко, но многообещающе, - пиздец, как хочу. Женя давится воздухом, и нервно облизывает губы, пытаясь вспомнить, где она и зачем, но это не помогает. - Пусти, - просит она, - мне надо репетировать. - Полчаса, - говорит он, и Женя сглатывает, ощущая, как между ног становится горячо и больно, словно от его прикосновений и взгляда в нее медленно вкручивается раскаленный штопор, - полчаса, и будешь репетировать. - Нет, - мотает она головой, - нет, нет, ты точно с ума сошел, тут куча людей, если я сейчас уйду, все поймут куда и зачем, все уже все поняли, мне надо идти, я… - Два дня, - говорит он, и Женя отчетливо слышит в его голосе злость, - два дня мы не… - Да причем здесь это, я на работе! – вспыхивает Женя, и выворачивается, наконец, из чужих рук, - у нас премьера на носу, ты понимаешь? На днях генпрогон, и все, а я, а я думаю неизвестно о чем… - Ты думаешь обо мне, - говорит он, и Жене кажется, еще немного, и она улетит на Марс, настолько ее подрывает его наглость, уверенность, и… «Это невозможно», - думает Женя, - «невозможно быть таким человеком» - Иди, катай свою принцессу, - как ни в чем не бывало бросает он, и Женя понимает, что ей дали отмашку. Парой минут позже, она задумывается над тем, что это значит: дали отмашку; почему она вообще нуждалась в этом, нуждалась в разрешении от постороннего человека, почему она хоть на минуту задумалась о том, что можно послушать его, послушаться его, да кто он такой, черт возьми? Мысль исчезает также быстро, как и появляется, и Женя принимается за работу с удвоенным, нет – утроенным энтузиазмом. Кити выходит плоская, однобокая, жалостливая и трогательная, но какая-то неживая, и это бесит. Сильнее бесит только то, что этого, кажется, никто не замечает: Авербух радостно отмечает, что все идет хорошо, что она так чувствует, очень тонко, Саша продолжает улыбаться, не выходя из роли, а у нее внутри собирается шторм. - Ты не видишь, - уже под конец репетиции, срывается она, - что я лажаю? У меня не Кити, у меня какая-то революционерка, я не могу расслабиться, и… - Прекрати, - снова улыбается Саша, - Жень, ну ты чего. Это же ты. Медведева богиня, а? Как ты можешь лажать? Ты накручиваешь. Давай еще прогон, и перерыв, нам еще накатывать номера. К моменту перерыва Жене кажется, что она взорвется, потому что это невыносимо, пресловутая «богиня» в ее голове смеется над ней, и Женя думает, что из этого хуже: когда от тебя, как от богини, ждут непогрешимости, или когда тебе, как богине, прощают все недостатки? Женя не может решить, Женя не может разобраться, Женя психует и ненавидит весь мир, а еще Женя чувствует невероятной силы возбуждение, которое совершенно определенно мешает ей работать и думать, и это тоже пугает ее, словно она наркоман, подсевший на дозу, не может жить без удовлетворения этой потребности. Ночь после репетиции у нее свободна, и все ее существо, превращаясь в дьявола на плече, подозрительно знакомым голосом нашептывает ей истории о том, как классно было бы сейчас поехать с ним, как ей нужно расслабиться, забыться, покричать в подушку, позволить превратить себя в кусок безвольной материи, а потом уснуть глубоким, спокойным сном, который всегда накатывает на измотанное удовольствием сознание. - Мне надо домой, - не глядя ему в глаза, врет Женя, - мама попросила, ей нужно помочь там… С…эээ… С… - Забей, - обрывают ее на полпути, - надо, значит надо. Иди, переодевайся, я жду. В раздевалке Женя мешком валится на лавку, подтягивая колени к груди, до боли жмурится, затыкает уши, и думает, что все это еще не раз аукнется ей, что она очень зря влезла во всю эту историю, она дура, последняя дура… Ночь снова оказывается беспокойной и душной, полной тревоги и неудовлетворенности, и утром, невыспавшаяся и вялая, Женя не может сдержать злых отчаянных слез.