Перезагрузка

Перед спектаклем они видятся вскользь, Женя только и успевает кивнуть ему, прежде чем упорхнуть готовиться; ей предстоит сложное многоступенчатое преображение, потому что если она не чувствует себя Кити, она должна, просто обязана выглядеть как Кити. Когда визажист заканчивает, ей кажется, что ее засунули в картонную фигурку, и это выглядит нелепо, но публика – она понимает это со всей четкостью и некоторой обреченностью – публика сожрет и не подавится, потому что даже не вдумается, даже не будет искать разницу… Особенным потрясением становится то, как теперь на ней выглядит платье: нежное, воздушное, эфемерное создание, которое порхало по льду еще этим летом, смотрит на нее красными, припухшими от недосыпа глазами женщины трудной судьбы, в этих глазах нет ни капли девичьей легкости, ни намека. В этих глазах похоть, порок, свойственный другой героине, и Женя отчаянно глушит в себе эту сторону, потому что она так привыкла, она привыкла отдаваться на все сто, выжимать из себя все, до самой последней капли. Это давит ее настолько, что теперь она совсем не боится потерять прыжки; теперь ее волнует другое, и это волнение будоражит кровь. - Ты как, нормально? – перед самым выходом, спрашивает у нее Саша, - настроилась? - Настроилась, - врет Женя, и улыбается ему, стараясь выбросить из головы ужасный вчерашний разговор, и прошлый вечер, и прошедшую ночь, которая стала для нее еще одним потрясением: Женя почти не спала, то проваливаясь в состояние полусна полубреда, то выныривая из него на поверхность. Сны снились ей редко, и почти никогда в них не было знакомых, это всегда было что-то абстрактное, но интересное, глубокое, теперь же в ее сны повадился образ, даже не сам человек, но от этого было не легче. Женя извертелась и извелась, пытаясь принять комфортную для сна позу, но жадное взбудораженное тело требовало очевидного, а Женя, злая на себя за эту слабость, отказывалась давать ему это. Женя зарывалась лицом в подушку, прячась от собственных мыслей, но память услужливо подбрасывала ей фантомное ощущение чужого тяжелого и горячего тела, прижимающегося сзади, прикосновение чужих ладоней на бедрах, острое, распирающее давление внутри. В какой-то момент ей нестерпимо захотелось развести ноги, так, как она делала это каждый раз, словно это что-то изменило бы, словно ей стало бы проще… Когда она окончательно проснулась утром, перевозбужденная и злая, она подумала о том, что это действительно проблема, сумасшествие, это нужно заканчивать, потому что так жить невозможно, ей нужно прийти в себя, и прекратить думать об этом, прекратить думать о нем… - Хорошо, что настроилась, - кивает Саша, а дальше все идет привычным чередом, исключая разве что одну деталь: Женя действительно работает, Женя играет, Женя старательно держит лицо, чтобы из под маски трепетной тонкой Кити не показалась взбудораженная, нервная, одержимая Анна. Положение ухудшается за счет ее осознания: он тоже здесь, он тоже смотрит на нее, он тоже видит ее вот так, впервые, наверное, со стороны, и это пробуждает в ней совсем не те порывы: ей не хочется быть трепетной и тонкой, ей нужно не это, ей хочется быть собой, ей хочется смотреть на него больными глазами, снизу вверх, как Анна смотрела на своего Вронского, и это чудовищно… Это будто проклятье, отравленное веретено, которое четыре года ждало своего часа, и теперь укололо ей руку. Когда все заканчивается, Женя выдыхает с таким облегчением, будто с ее плеч свалился титанический груз, впервые в жизни она собирает цветы и подарки, натянув на лицо маску ложного счастья, потому что за облегчением следует осознание: она выжата изнутри настолько, что готова броситься под поезд. - Классно, Жень, просто классно, - принимая цветы, говорит ей Жанна, - восторг, как обычно. - Ну, Женя у нас просто богиня, - разводит руками Илья, и Женя улыбается, глотая то и дело возвращающийся в горло ком. «Они не видят», - думает она, нервно запихивая коньки в сумку, - «они все ничерта не видят. Им всем плевать. Богиня. Богиня. Какая богиня? Я не чувствую, я даже ее не чувствую, я…» Женя настолько накручивает себя, что реальность начинает казаться ей эфемерной, и когда за ее спиной хлопает дверь раздевалки, она подскакивает на месте, продолжая безуспешно стаскивать с плеча чертово платье, которое обнажает все несоответствие ее натуры этому образу. - Нет, - говорит он, - не снимай, оставь, - и Женя замирает, опасливо глядя через плечо, - оно же твое? Тебе не надо его, не знаю там… Вернуть? - Мое, - кивает Женя, - мое, конечно, а зачем… - Я забрал твое пальто, - перебивают ее так, будто это нечто само собой разумеющееся, - и сказал маме, что мы сегодня едем в гости. У Анечки день рождения. - Я не купила подарок, - пугается Женя, оборачиваясь, и видит, что он откровенно ржет, - ты не сказал… Почему? - Потому что день рождения не скоро, - хмыкает он, протягивая ей вещи, - одевайся, принцесса. Или кто ты там. - Я… - Похуй, - обрывает он, и Женя, словно в замедленной съемке, видит, с каким странным, многообещающим выражением он рассматривает ее и это платье, будто это не платье, будто это самое откровенное на свете белье, и это странно, это просто раскалывает ее сознание. - Что ты так смотришь, - на одном дыхании выпаливает она, быстро кутаясь в пальто, - зачем вообще этот маскарад? Куда мы едем? - Тебе сказать? – говорит он, и Женя слышит в его голосе злость, причин которой теперь уж точно нет, Жене страшно, но это не тот страх, это что-то другое, что-то незнакомое, что-то жуткое, как древний зверь, урчащий у нее в груди, ворочающийся, зверь, которого носит в себе каждая женщина. Женя быстро обувается, и пытается забрать сумки, но их перехватывают, Жене открывают дверь, Женю не трогают и пальцем, но пока они идут к машине, Женя чувствует, что ее ведут, и это ощущение конвоя не дает ей дышать полной грудью. В салоне она ерзает, потому что платье мешает, юбка сбивается, корсет передавливает грудь, Женя облизывает губы, и не видит – чувствует, что он смотрит, Женя не хочет даже думать о том, куда они едут, что ее ждет, и когда они оказываются в каком-то абсолютно пошлом отеле в ебенях, Женя уже собирается открыть рот, но закрывает его, потому что ее, внезапно, ничего не смущает. - У меня не вышла Кити, - трясущимися пальцами развязывая пояс пальто, сообщает она, - вообще никак. Нисколько. Знаешь, что бесит? Даже не это. А то, что они видят, они все понимают, и все равно говорят, что это было волшебно, идеально, восхитительно. Как будто хотят меня оправдать. От меня как будто все время чего-то ждут, а я понимаю, что я все меньше и меньше даю, и это какой-то кошмар; меня убивает и их ожидание, и их восторг, как будто я просто не могу ошибаться, как будто я не имею на это права… и с этой «богиней»… Это приятно, конечно, но… Я как будто не я. Как будто я, которая я, нахер никому не упала… Ой. - Нормально, - говорит он, и отбирая пальто, отбрасывает его в кресло, - мы, которые мы, вообще редко кому-то упали. Людям надо ненавидеть и подражать. Для этого нужно звать тебя богиней. Но ты же нихрена не богиня. - Нет, - кивает Женя, и вдруг выпаливает, как на духу, – я вообще сегодня решила, что у меня едет крыша. Вот ты злился, что мы не… Встречались, а я… Я тебе соврала, мне не надо было помогать матери. Ни с чем. - Я понял. - Нет, - психует Женя, - ты не понял! Я это сделала не потому что не хотела. А потому что хотела слишком сильно. Иногда я перестаю держать себя в руках, и это странно… Страшно. Зачем я… Почему я не переоделась, чертово платье… - Оно охуенное, - возражает он, и Женя кривится, глядя на него с непониманием. - Серьезно? - Серьезно, - в тон ей отвечает он, - ты в нем как мокрая фантазия. Знаешь, такое, прекрасное, статуя в музее, которую руками никто не трогал. А ты трогаешь. У тебя совсем другие глаза. Как будто лицо ребенка, а глаза шлюхи. Женя вздрагивает, словно от пощечины, и чувствует, как от этого фактически прямого оскорбления у нее перехватывает дыхание. - То что тебе придумали, - говорит он, продолжая рассматривать ее так, что сердце срывается в галоп, - и ты сама придумала себе. Десять слоев ебаных рюшек. А под ними голая, мокрая… - Замолчи, - просит Женя, и отворачивается, прижимая ладони к щекам. Бессонная ночь и усталость делает все нереальным, ей кажется, будто это происходит не с ней, она смотрит на большую кровать с деревянной спинкой как баран на новые ворота, и снова, и снова облизывает губы. - Хотела бы, я бы замолчал, - снова зло говорит он, и Женя чувствует, как чужие ладони жестко охватывают ее плечи, ведут ниже, оглаживая руки, обхватывают ее, на несколько секунд сквозь лиф платья накрывают грудь, - но ты не хочешь. Ты сама сказала, что тебе нравится слушать. Напиздела? Мне кажется, нет. - Так нельзя, - из вредности говорит Женя, - это все неправильно. - Ты будешь долго собираться и шататься от правильно к неправильно, - бросает он, подталкивая ее к кровати, - ныть, что тебе не нравится, когда тебя зовут богиней. И возмущаться, что тебя не назвали. Ты не хочешь решать сама даже это. Чего ты хочешь, - он подхватывает ее, вынуждая забраться коленями на постель, и Женя плывет по течению, плюет на все свои размышления, потому что это кажется таким правильным, таким легким, - это тоже нормально. - Нет. - Да, - просто говорит он, и Женя, опустив глаза, видит, как он задирает подол ее юбки, и это так… Обыденно, и так жутко, потому что весь ореол тайны, весь ее воздушный образ рушится на глазах, - ты такая. Вокруг тебя просто всегда были какие-то ебланы. Которые боялись, что ты на них будешь злиться. А я не боюсь. Злись. - Я буду, - кивает Женя, и давится всхлипом, чувствуя, как кончики его пальцев мягко щекотят внутреннюю сторону бедра, совсем близко, но недостаточно, и от этих дразнящих прикосновений внутренности заливает расплавленным свинцом, - злиться. На тебя, на себя. - На себя, - говорит он, и наконец накрывает ее ладонью, вдавливая пальцы сквозь промокшую ткань, - пиздец, Женечка. Богиня, да? На себя не надо. Считай что я говно. Я тебя увез. Я тебя оскорбил. Я тебя трахнул. - Не… - Лучше, - говорит он, - лучше молчи. Ну, не молчи. Молчать как раз не надо. Женя снова давится всхлипом, когда ее подталкивают выше, к изголовью кровати, и уже полноценно ставят на колени, фактически утыкая лицом в подушку, Женя вцепляется в нее руками, как в соломинку, и тонет, с ужасом и ожиданием слушая, как шуршит фольга, как вжикает ширинка, как падает где-то сзади ее белье; в последний момент она даже понимает, что ее, наверное, впервые за все время, не собираются готовить, и успевает по-настоящему испугаться, прежде чем ее разрывает жестким, болезненным ощущением заполненности до краев, и даже больше. Женя припадает на локти, крепче цепляется за подушку, и сдавленно хнычет, невидяще глядя в спинку кровати, все ее существо сужается до хвата его ладоней на бедрах, до ломкой, сладкой боли в промежности, до ощущения животного кайфа от осознания, как именно с ней обошлись, будто она не то, чем она так хочет и не хочет быть, будто она просто… - Какая нахуй богиня, - как бы подтверждая ее мысли, выдыхает он, чеканя толчки, - ты обычная девочка. Которая хочет, чтобы ее любили, да? Хотели. Трахали. Ты бы знала, какая ты мокрая, как ты хочешь меня, как тебе охеренно… Женя срывается на жалобный скулеж, и трется щекой о подушку, Женя готова принять все, что он скажет и сделает, и в какой-то момент неправильность происходящего сходит на нет, Женя подается бедрами ему навстречу, тянет в рот свои пальцы, и просит еще, сильнее, пытается помочь себе, и скулит, получая по рукам. - Так, - наваливаясь ей на спину всем весом, говорит он, - хочешь кончить, кончай так. Ты умеешь, я знаю. Женя всхлипывает, и трясет головой, пока ее не прижимают плотнее, не закусывают мочку уха, а череда проникновений не становится откровенной жесткой долбежкой, которую ее тело воспринимает как вибрацию; Женя едва успевает подметить момент, когда оргазм выныривает откуда-то из глубины ее тела, и россыпью искр окатывает низ живота, Женя дрожит, словно ее ударили током, пытается свести бедра, и почти плачет, когда ей не дают, Женя чувствует что напор становится совсем животным, слышит его сбивчивый шепот, и заставляет себя расслабиться, позволяя использовать свое тело. Этот момент срывает все завесы, и наполняет ее легкостью, словно наружу, наконец, прорывается то, что она так давно скрывала: не богиня, не чемпионка, не еще черт знает кто великий и единственный в своем роде. - Малышка, - шепчет он ей в губы, переворачивая ее на спину, и стаскивая, наконец, мокрое мятое платье, - прости, сорвался. Не больно? Женя пытается сфокусировать зрение, судорожно облизывает губы, хватая ртом воздух, и мелко-мелко трясет головой. - Моя малышка, - урчит он ей в шею, и Женя снова кивает, притягивая его к себе, ближе, настолько близко, что можно вплавиться, и не думает, не думает, не думает вообще ни о чем. И это потрясающе.