Перезагрузка

- Мы испортили платье. Испортили? – спрашивает Женя, краем глаза поглядывая на сиротливо валяющуюся на полу гору розового атласа. На самом деле, Жене наплевать на платье, Женя просто хочет перевести тему, но это не помогает, Женя начинает приходить в себя, и вместе с этим ощущать свою наготу особенно остро. Это особенное, странное и приятное: она словно впитывает весь мир каждой клеточкой кожи, привычное чувство стыда твердит ей закрыться, уползти под покрывало, но есть что-то еще, что-то, что совершенно определенно жило в ней всегда, просто прибывало в состоянии спячки. Это исключительное женское откровение настигало не каждую, Жене казалось, она знала очень и очень многих, кто провел жизнь впустую, так его и не разбудив, не почувствовав этой внутренней свободы, раскованности, распущенности… Мысли плывут в голове вялыми сверкающими рыбками, и Жене так хорошо, хорошо до сумасшествия. Она закрывает глаза, и подчиняется своему порыву: выгибается всем телом, втягивает, напрягает живот, выхватывая остаточные ощущения, она вдруг очень явственно чувствует, как внутри у нее пусто, как будто он должен быть в ней всегда. Пару недель, а может даже дней назад, эта идея напугала бы ее до истерики, но теперь Женя словно пробует ее на вкус; она потягивается, как ленивая кошка, трется задом о скрипучие отельные простыни, вытягивает шею, и по наитию проводит пальцами по своему животу вверх, к груди. Она знает, что этот маленький спектакль нашел своего ценителя, она не открывая глаз может представить выражение его лица, и это заставляет ее растянуть губы в хитрой улыбке. Женя учится, и ей нравится учиться. Ей нравится становиться новой, полной версией себя, она ловит этот кайф и впитывает его кожей. Впрочем, пока она точно не достигла вершины, потому что осознание того, что он все еще одет, и того, насколько резко это контрастирует с ее стриптизом, все же вгоняет ее в краску. Но не только это. Этот контраст заводит, и Женя с ужасом чувствует, как кожа покрывается мурашками, набухает грудь, и… Женя тянет из под себя покрывало, и прикрывается, молча глотая его жестокий смешок. - Тебе это нравится, да, - говорит она, спустя полминуты напряженной тишины, - когда я чувствую себя дурой. Нелепой. - Почему ты так себя чувствуешь? - Потому что. Женя поворачивается на бок, подтягивает колени к груди, принимая позу эмбриона, и решается, наконец, посмотреть ему в лицо. - Потому что я выгляжу доступной, - с вызовом говорит она, - и это смешно. Как будто я себя предлагаю. - И что в этом плохого? – смеется он, но в этом смехе нет уничижительной насмешки, будто он и правда не понимает, - хочешь – предлагаешь. Не хочешь – не предлагаешь. Твое дело. У тебя какая-то херня, - он мягко касается пальцем ее виска, - вот здесь. Ты же не вещь, чтобы быть доступной или недоступной. Ты со мной трахаешься, потому что ты меня хочешь. Это же круто. Я тоже тебя хочу. - Как просто, - цедит Женя сквозь зубы, игнорируя очередной приступ его прямолинейности, - хочешь и делаешь. - А что, - аккуратно зарываясь пальцами в ее волосы, говорит он, - это кому-то вредит? Кому мы вредим? Никому. Забей. Расслабься. Убери эту тряпку. - Ты одет, - все также цедит Женя, и вспыхивает, понимая, что именно ляпнула. - И что, - на автомате бросает он, но Женя понимает, что. Женя просчиталась. - Ничего, - быстро говорит она, - ничего, я… - Стой, погоди, - перебивает он, и его пальцы, сползшие ей на затылок, вдруг ощутимо прихватывают ее волосы, заставляя поднять лицо, - тебя это смущает, да? - Я как будто на приеме у врача, - выдает Женя, - или знаешь… Как в музее. Экспонат. Это не очень равные позиции. Это не значит, что ты должен раздеваться, я могу одеться, и… Он молча стягивает худи через голову, на несколько секунд путаясь в вороте, и выныривает непростительно близко к ее лицу. - Привет. Так лучше. - Да, - храбро кивает Женя, стараясь не опускать глаза ниже, от его лица, - да, а… - А теперь, - говорит он, перехватывая край покрывала, - отдай мне тряпку. Убери. - Зачем, - упрямится Женя, все еще стараясь сохранить эту дистанцию между ними, - пусть будет, мы же… Мы же все уже, зачем мне, мы… - Время десять, - дергает он злополучную ткань, - ты собралась спать? Ты не хочешь спать. - Я хочу спать, - бубнит Женя, - я отпахала день, я устала, мне тяжело двигаться… - Ты не хочешь спать, - все-таки отбирая покрывало, и отпинывая его вниз, чеканит он, - ты хочешь еще. Но сама не скажешь, ты же леди. Серьезная мадам. Будешь беситься, мокнуть и терпеть. Или тебе нравится терпеть? М? - Уйди, - краснея до самых ушей, шипит Женя, - это опять не добровольное согласие! Ты не знаешь, наверное, что так делать нельзя, вообще-то надо дождаться четкого «да», прежде чем… - Прежде чем я дождусь от тебя четкого «да» я состарюсь, и у меня перестанет стоять. - Иди в задницу! - Ты опять, да? – в момент переходя из состояния веселого подначивания в состояние какого-то недоброго, вечно пугающего ее напряга, выдает он, и резко переворачивает ее на спину, грудью прижимаясь к ее подтянутым к подбородку коленям, - тебе нравится дразнить меня своей задницей? - У тебя идея-фикс! У меня мысли нет, я не… Я не думаю о таком, - как из пулемета выпаливает Женя, нервно моргая, - это не мое, я таким не увлекаюсь… - Чем ты вообще увлекалась до меня, напомни? - Пошел в, - начинает Женя, и осекается, жмурясь от досады. - Нет, ты издеваешься, - почти касаясь ее губ своими, кривится он, - ты сама не признаешься. Но это в твоей голове. Посмотри на меня. Женя мотает головой, и не находит ничего лучшего, чем прижать ладони к ушам. - Я не буду, - шипит она, - не буду слушать твое… твои… все эти… фантазии. Это извращение. Найди себе кого-нибудь другого для этих целей. Женя зажимает уши, но это не панацея, потому что она все равно слышит, она слушает, она изначально знала, что будет слушать, потому что на самом деле больше всего на свете она хочет слушать. - Хочешь посмотреть на меня с другой девочкой? – хмыкает он, - я не хочу другую девочку. Пока. - Пока? – распахивая глаза, ахает Женя, запоздало понимая, что попалась, но все равно не может сдержаться, и со всей силы лупит его ладошками в грудь, - пока, да? Да пошел ты нахер, пошел ты в задницу… - Три, - перехватывая ее за запястья, широко, сумасшедшее скалится он, сильнее наваливаясь сверху, - три раза. Ты повторила это три раза. - Я вообще не об этом, это все ты! Ты сводишь все к этой теме! Я сказала, мне не нравится такое… Он замирает мгновенно, и как-то моментально становится серьезным, так, что Женя чувствует, как сердце в груди у нее сжимается от страха и предвкушения. - У вас, - медленно, растягивая слова, большими пальцами по инерции поглаживая ее запястья, говорит он, - у тебя с ним что. Был анал? Все это время витавшая в воздухе тема, наконец, обретает реальные очертания, и Женя чувствует, как сердце разгоняется до нездоровых пределов, во рту становится сухо, а все это время мягкими волнами нахлестывавшее на нее возбуждение, раскаленной иглой прошивает ее насквозь. - Ты с ума сошел? – не своим, тонким и высоким голосом, выдает она, - нет, конечно… Он бы никогда… Я бы тоже… Нет! Почему ты вообще… - Ты сказала, тебе такое не нравится, - не отпуская темы, давит он, - значит, что-то было? - Нет, нет, нет, не было, не было конечно, - смеется Женя, но это нервный смех, потому что это допрос, практически допрос с пристрастием, а она не уверена, что готова к таким беседам, она вообще ни в чем не уверена, - просто это ужасно. Не то чтобы я об этом думала… Вообще. Это не то. - Боишься, - дергает он бровями, и Женя внезапно ощущает, как сильно затекли ноги, - ты думала, конечно. Боишься. Ты вообще меня боишься. Женя открывает рот, чтобы возразить, но снова – как и сотню раз до этого – закрывает его, потому что возразить ей нечего. Женя не знает, как объяснить ему то, что она испытывает, Женя понимает, практически понимает, как это выглядит со стороны, Жене даже кажется, что будь она сама на его месте, она давно обозлилась бы на себя и забила, перестала искать лазейки, отогревать чужие руки, потому что бесполезно пытаться помочь человеку, который не хочет помогать себе сам, это глупое, бессмысленное, обреченное занятие, а еще это оскорбительно – ломиться в дверь, которую заперли у тебя перед носом… Он смотрит на нее так странно, будто слышит ее мысли, и от этого Жене становится не по себе, она словно попадает под гипноз, когда он перехватывает ее запястья одной рукой, а второй мягко, но настойчиво разводит ее ноги, раскрывая ее, жесткой тканью брюк потираясь о чувствительную блестящую от влаги внутреннюю сторону бедра. Женя пытается отвернуться, потому что все это происходит как в замедленной съемке, и от этого все чувства обостряются, она успевает посмаковать их против своей воли, когда он пальцами проводит по ее коже, и как-то удивительно растерянно улыбается. - Охуеть, - говорит он, и Жене кажется, что она слышит в его голосе что-то новое, какие-то нотки, которых не было до сих пор, - ты каждый раз такая мокрая из-за меня. Если бы ты вообще знала… Как это. Охуеть. Мне кажется вот настолько… Такого, я ни у кого не помню. Женя дрожит, вытягивая шею, пятками упираясь в кровать, словно ища точку опоры, и пытается не забыть человеческую речь. - Ты считаешь, - выдыхает она, все еще глядя в обклеенную пошлыми яркими обоями стену, - сейчас подходящее время для рассказа про твою… про твоих… - Прости, - быстро находится он, и ощутимо прихватывает губами кожу на ее скуле, - посмотри на меня, пупс. Не прячься от меня. Женя кажется себе обезьянкой из мультика, которая вынуждена смотреть в глаза удаву, она чувствует, она знает, что ее вот-вот сожрут, но все равно поддается, и это жутко, странно, это будоражит ее, от этого стопы сводит странной внутренней щекоткой. - Ты течешь, - в упор глядя ей в глаза, говорит он, - это самое охуенное для меня, когда вот так… Так сильно. Тебе уже хорошо, да? Смотри на меня. Не закрывай глаза. Не закрывай. Женя не закрывает глаза, они закатываются сами, когда она чувствует медленные, дразнящие прикосновения кончиков пальцев к влажной, безумно чувствительной после предыдущего раза плоти, от этих прикосновений ее словно прошибает током, и она хнычет, поводя тазом, пытаясь то ли уйти, то ли насадиться, то ли… Женя непроизвольно напрягается, когда чувствует давление пальцев на измученный вход, и дергает руками; она подмечает это молча, то, как ему нравится держать ее, и делать все самому, как будто это доставляет ему особый кайф. Женя думает, что им повезло, потому что ей тоже. - Не жмись, - просит он, - давай, расслабься, ну. Не больно? Женя облизывает губы – уже в который раз – и быстро мотает головой. - Скажи, - настаивает он, - говори со мной. Я тоже хочу тебя слушать. - Не больно, - выдавливает из себя Женя. - Не больно, а как? Женя хочет что-то сказать, она правда хочет, но его пальцы ныряют внутрь, продавливая верхнюю стенку, и сгибаются так, что все тело прошивает острое, обжигающее, если не удовольствие, то его обещание. Женя стонет, даже не стараясь сдерживаться, и все-таки говорит, потому что в этот момент она хочет говорить, в этот момент она внезапно снова ощущает в себе этот странный первобытный прилив женской тонкой власти; она послушно выгибается всем телом, двигает бедрами навстречу его руке, и глядя на него снизу вверх широко распахнутыми слезящимися глазами говорит то, что она хочет говорить, то, что он хочет слышать: - Охуенно, - голос срывается, Женя сглатывает, но все равно продолжает, - охуенно, мне… Мне очень хорошо. Я сейчас сдохну. Правда. Я… Я не могу говорить, как ты. Я не могу. - Говори как ты, - пожимает он плечами, и отстраняется, садясь на пятки, так, что она оказывается раскрытой перед ним настолько, насколько это возможно, и это чудовищно, это унизительно, Женя видит, что он смотрит, видит, куда он смотрит, Женя закрывает лицо руками и громко, откровенно стонет себе в ладони, когда чувствует слишком много, когда понимает, что ее действительно раскрывают двумя руками, и рассматривают, когда до окончательной волны, которая должна охватить все тело, не хватает буквально немного, но все же не хватает. Женя слышит это второй раз за вечер, щелчок пуговицы, звяк металлической ширинки, шелест фольги презерватива, и привычно напрягается, когда пальцы сменяет крупное, твердое, обжигающее, на этот раз медленно, по сантиметру втискиваясь внутрь, растягивая ее тело, заставляя принимать нужную форму. Он ничего не говорит, но Женя знает, что нужно сделать, и переступая через себя убирает руки от лица, и смотрит, смотрит, смотрит на него, слабо поскуливая, отдаваясь, отдавая все, что у нее есть. - Окей? – спрашивает он, - прокатимся, да, малыш? Женя всхлипывает, и судорожно кивает, потому что да, господи, конечно, да. - Трахни меня, - вспоминая его просьбу, выпаливает она, и эта пошлость отдается у нее внутри сладкой вспышкой, - выеби. Как ты любишь. Что хочешь. - А ты? – наклоняясь ближе, спрашивает он, растягивая губы в привычной наглой улыбке, - ты как хочешь, малыш? Посильнее, да? Тебе нравится посильнее, пожестче, тебе нравится это. Терпеть. - Я, - признается Женя, и это абсолютно точно чистосердечное, - мне нравится как тебе. Ты меня чувствуешь, - она моргает, и отмечая, как резко меняется его лицо, продолжает, заглядывая ему в глаза, - ты меня знаешь. Сделаешь мне хорошо? Сделаешь? Пожалуйста… Дань, Дань, сделаешь? - Сделаю, - выплевывает он, и Женя жмурится, расслабляясь как можно сильнее, потому что это сильно. Сильнее всего на свете.