Перезагрузка

Жене кажется, что она, пожалуй, продала бы душу дьяволу за возможность не чувствовать эту ужасную неловкость по утрам. Здесь совершенно точно есть место анализу, потому что объективных причин для нее – нет, но Женя не хочет даже анализировать, Женя знает, что если начнет анализировать, она вспомнит все в деталях, а она и так помнит слишком многое, и пожалуй, кое-что она была бы очень рада забыть. Еще Жене очень непривычно спать голой – это странно, видеть себя вот так, опуская глаза, но еще более странно чувствовать рядом с собой такое же голое горячее тело. Женя ерзает, и переворачивается, носом утыкаясь ему в шею, и сталкивается с пугающим порывом потереться, стать еще ближе, насколько это возможно. Этот порыв не рационален, он идет откуда-то изнутри, и Женя думает что это оно, то самое животное, о чем все говорят, тысячи ее невоплощенных фантазий, многие из которых могли бы показаться некоторым нездоровыми и странными, те, что она, морщась, хоронила внутри себя, потому что этим не делятся даже с самыми близкими, потому что об этом незачем знать другим. «Какая, нахуй, богиня», - проносится у нее в голове знакомый голос, - «ты обычная девочка, которая хочет, чтобы ее любили» Женя закрывает глаза, и смакует эти слова, Жене кажется, что это – лучший комплимент за всю историю комплиментов, потому что это сорвало покровы, обнажило ее, ее настоящую; потому что он смотрел на нее, и впервые, один из немногих видел именно ее, а не блеск медали, не многочисленные титулы, регалии, королевский протокол, которому она почему-то обязалась соответствовать. Он видел ее голой, такой, какой она была сейчас. И он хотел ее. Именно ее, а не мыльный пузырь, именуемый серебряным призером величайшего старта в карьере каждого спортсмена. Наверное, не будь она им, он бы также ее хотел. Это осознание рождает в ней ломкое, сладкое и колкое, как сахар на языке, чувство благодарности, оно рассыпается внутри нее сверкающими кристалликами, и Жене становится хорошо; она оживает, она наполняется желаниями до краев, ей хочется обнять целый мир, и она обнимает его, прижимаясь крепче, проходясь ладонями по сильному жилистому телу, пробираясь под руку, она забрасывает ногу ему на бедро, и с шипением выдыхает, понимая, что снова его хочет, она хочет его всегда, господи, она сошла с ума, потому что это уже не только обычное физическое влечение; она хочет его головой, она хочет его сердцем, и это почти не страшно. Это так просто, так банально, как будто она родилась с этим, как родилась с двумя руками и с двумя ногами, как будто это желание – неотъемлемая ее часть, а как можно ненавидеть часть себя? Ее можно только принять. Женя не думает, что будить человека – не слишком хорошая идея, не думает о том, как ненавидит, когда просто так, без особых причин будят ее, Женю просто распирает от эмоций, и она не может не выплеснуть их. Жене кажется, она оттаяла – иного определения этому безумию она подобрать не может; ее отогрели, ее полюбили – какая разница, насколько серьезно и как глубоко, если в моменте она чувствует себя всемогущей? А еще Женя кажется себе сволочью, которая лелея свою поруганную честь, свои чувства, свои травмы и переживания, свалив на него всю ответственность за происходящее, как несмышленый ребенок, которым она никогда не была, забыла о том, с кем вообще имеет дело. Она, желанный и любимый ребенок, зацелованный в задницу, человек, которого растили с прицелом на высшую ступень пьедестала, прельщая почестями, человек, обратной стороной ожиданий для которого стала безусловная любовь, решила рассказать ему о своих проблемах. О том, как ей плохо жилось, как ее не понимали, как ей надавила корона. Мальчишке, главным достижением матери которого стало решение отнести его в приют, а не на помойку. Женя кажется себе сволочью, и вместе с благодарностью испытывает еще что-то, что-то незнакомое: это не сочувствие и не жалость, потому что они – пройденный этап, потому что если и был на свете человек, которого невозможно было жалеть, он был перед ней, это что-то… Чему она пока не могла найти определения. Женя испытывает восхищение. Женя испытывает сопереживание. Женя испытывает потребность стать кем-то… Кем-то, кто мог бы стать опорой и для него тоже. И здесь Женя наталкивается на стену, потому что – она знает это без долгих глубоких бесед, она просто знает это, как знает то, что Земля вращается вокруг Солнца – этого он не примет. Не из гордости ли, гордыни, уязвленного самолюбия – с этим она, как и любая женщина, смогла бы побороться. Он не примет это просто потому что уже привык жить по-другому. Ему это не нужно, как не нужен уроженцу страны восходящего солнца чужой язык, если он никогда не собирается покидать родину. Он просто не поймет, зачем. Женя испытывает страх. Это странного рода страх, корни которого произрастают из подозрения: она ничего не может ему дать, она ничего не может ему предложить, потому что ему ничего не нужно, все, что ему нужно, он уже получил, или еще получит. Впрочем, она тоже кое-что получит – насмешку, если полезет к нему с душеспасительными беседами. Поэтому Женя решает, что ей не нужно говорить. По крайней мере, не нужно говорить об этом. И если она не может дать ему все то, что могла бы дать любому другому парню, что с этого? Она даст ему то, что он хочет. Страх служит ей хорошую службу, преодолевая его, Женя становится смелой. Ей кажется, она никогда в жизни не была такой смелой, не была такой откровенной; она откидывает покрывало прочь, и снова жмется, трется ноющей грудью о его грудь, на трезвую голову, по собственной инициативе, на все сто процентов осознавая, насколько это приятно, когда ты хочешь человека, насколько это сладко, слизывать соленый пот с его шеи, впиваться губами над ключицей, оставляя метку, ласкать покрасневшую кожу языком, мягко, словно намечая поле будущих действий, впиваться ногтями ему в спину. Когда он зарывается ладонью ей в волосы, оттягивая от себя, и смотрит в лицо, Женя, кажется, вообще не понимает, что происходит, она вся становится этим ощущением, этой чистой, ничем незамутненной похотью, когда ничего на свете не имеет значения, кроме тела рядом с тобой, под тобой, над тобой, в тебе. - Какое доброе утро, - смеется он, и Женя ползет к его губам, прижимаясь, присасываясь, лезет языком в рот, ладонью оглаживает чужой напрягшийся живот, ведет ниже, и почти мурчит, понимая, что ее тоже хотят, что это помешательство обоюдно, - хочешь сбежать? Женя отстраняется, облизывая губы, и хмурится, понимая, что над ней издеваются, и быстро мотает головой, в отместку за насмешку неумело, но очень уверенно обхватывая ладошкой горячий влажный член. «Это классно», - думает Женя, - «вот, почему ему это так нравится, трогать меня. Это власть» Это, конечно, совершенно другая власть, но именно здесь и сейчас Женя рада, что она такая – женская, тонкая и гибкая, власть покорности, власть, которую получаешь, отдаваясь, то, что наполняет тебя, когда он смотрит так, будто хочет разорвать тебя на куски. Женя никогда не думала об этом раньше, о том, что можно стать значимой, просто расслабившись, можно стать центром мира, не вступая в борьбу, и теперь это пьянит ее так сильно, что она не может с этим бороться. Да и не хочет, зачем… - Не хочешь сбежать? – изменившимся голосом, спрашивает он, и накрывает ее ладонь своей, - вот так, малышка, смелее. Прижми здесь, дааа… От этого низкого, хриплого стона, Женю прошивает кайфом так, что перед глазами плывут желтые точки, она делает, как он сказал, и смотрит на него, смотрит ему в глаза, не отрываясь, она облизывает пересохшие губы, и шепчет: - Не хочу сбежать. Никуда не хочу. Я хочу… Хочу говорить. Но если я буду говорить глупости, ты же мне скажешь, да? Если это будет… ну… смешно? Пошло? - Пошло – круто, - скалится он, - заводит пиздец. Тебя тоже заводит. Я помню как ты на меня смотрела, когда я тебя в первый раз… У тебя глаза были, как будто… Блять, да, да. - Как будто, - цепляется Женя, входя во вкус, она чувствует, как ладонь начинает скользить увереннее, как будто что-то в ней подсказывает ей что и как делать, и он чувствует. - Будто ты взорвешься, - бросает он, и оставляя ее руку, больно, жадно сжимает грудь, щупает, мнет, тянет соски так, что Женя думает, она снова готова взорваться, - у тебя такие пальчики, пиздец. Такой кайф. - Я правильно делаю? – ластится Женя, снизу вверх снова заглядывая ему в лицо, - так? В какой-то момент она практически забывает о своем собственном возбуждении, полностью растворяясь в чужих фантомных ощущениях, эта волна, накатившая на нее, желание отдавать, желание делать все, быть покорной, захлестывает ее с головой, и Женя снова впивается в его шею, куда-то под кадыком, двигая рукой чуть медленнее, но с большим нажимом. - У меня резинки кончились, - зло бросает он, сбивая ее, и Женя отрывается, недоуменно вздергивая брови, - долбоеб, надо было заехать… Потом, спустя время, Женя проклинает себя за эту тупость и опрометчивость, и понимает, почему о важности предохранения говорят так много: потому что в нужный момент, когда ты на взводе, ты готов на все, ты готов плевать на все, только бы получить желаемое… - А ты можешь, - облизывая губы, говорит она, вкладывая в голос как можно больше мягкости, - можешь ну… Так? Я знаю, что если вовремя… Он молчит, и смотрит на нее так странно, что Женя останавливается, замирает, и судорожно просчитывает пути отступления, на случай, если сказала что-то не то. - Я здорова, - на этот же случай, оповещает она, и словно в подтверждение своих слов, несколько раз нервно кивает, - правда, мы регулярно проходим… Когда он целует ее, она задыхается, а спустя пару мгновений, понимает, что дело не в поцелуе, дело в его ладони, сжимающей ее шею, и это почти страшно, от этого по спине бегут мурашки, а в глазах по-настоящему темнеет, но это, внезапно, почти оргазм без единого прикосновения, и Женя стонет прямо в поцелуй, практически теряя сознание от острой нехватки кислорода. Когда она приходит в себя, мир переворачивается с ног на голову, потому что ее переворачивают, укладывают на бок, подминают, заставляя согнуться, прижать колено к груди, и на пробу проходятся пальцами; Жене, привыкшей к тому, что за ней и ее комфортом следят, все равно становится остро-благодарно, она откидывается на него, затылком упираясь под подбородок, и говорит, как она хотел бы слышать, и как она, теперь уже, хочет говорить. - Я готова, - снова непривычно мягким, тонким голосом сообщает она, - вообще, я когда проснулась… Я увидела тебя, и все. - И все? – хмыкают за спиной, аккуратно разминая ее пальцами, - что, все? - Все, - упрямо повторяет Женя, - значит, все. Ты меня хочешь, или мне сбежать? Ощущения кажутся и знакомыми, и незнакомыми одновременно, потому что угол… Женя забывает русский язык, перехватывая его руку, и крепко вцепляясь в нее своей; ей внезапно приходит в голову, что возможно, это не только угол, но и отсутствие резинки, это полный контакт кожа к коже, это невесомое ощущение опасности, риска, это голодный утренний кайф, это его горячее дыхание в шею. - Знаешь, - придерживая ее поперек живота, говорит он, - что еще классно в такой позе? Женя мотает головой, потому что еще быть не может, ничто не может быть лучше и полнее, это край, граница. - Узнаешь, - хмыкает он, ладонью оглаживая ее задницу, и сжимает, чуть оттягивая в сторону, позволяя почувствовать это, внезапное натяжение всех нервных окончаний, - когда захочешь. А ты захочешь. Ты уже хочешь, да? - Да, - бездумно шепчет Женя, - я все… Все хочу. Ай, больно, что ты… Он разгоняется резко, практически скручивая ее, наваливаясь сверху, накрывая рукой гладкий лобок, и запуская пальцы, чтобы помочь ей догнаться. - Ты первая, - привычно прикусывая мочку, говорит он, - я запомнил, что хочешь. В следующий раз я тебе так загоню, что сидеть будет хорошо, малышка… Это обещание отзывается в ней мгновенно, пружина разжимается, пальцы на чересчур чувствительном клиторе становятся пыткой, и Женя кончает, сжимая его изнутри, в этот же момент внутренне содрогаясь от ужаса, но он успевает, и пояснице становится горячо. - Загонишь? – перехватывая его руку, и не позволяя убрать, хнычет Женя, - это больно? - Это больно, - подтверждает он, и Женя чувствует, как по ее спине размазывают липкое, вязкое, - блять, малышка… Пиздец, как больно. И пиздец, как приятно. Просто больно не будет. Но это все если ты захочешь. - Обними меня, - просит Женя, хотя он и без этого обнимает ее, - я сегодня проснулась, и подумала что все это сон. Что все по-прежнему. Как раньше. А сейчас у меня эти… Как та тетка говорила… - Какая тетка, - смеется он, - опять какие-то тетки… - Психолог. - Ты ходишь к психологу? - Психотерапевт, - злится Женя, - слушай! Она мне сказала, что у меня будут эти… Бабочки. - Ты же боишься бабочек, - подозрительно тянет он, и сердце Жени замирает от осознания, что он помнит. - Не эти, - выворачиваясь в его руках, и снова по инерции прикладываясь к шее, шепчет Женя, - эти мерзкие. Она сказала, будут другие. В животе. И вот они. - Вот они? - Да, - смеется Женя, и тянет его руку, укладывая ее меж ребер, туда, где суматошно колотится еще не успокоившееся сердце, - вот они. Тут. Чувствуешь?