Перезагрузка

- Ты очень хорошо выглядишь, - за завтраком говорит ей мать, и Женя давится горошком, потому что совершенно точно, определенно, нет. На самом деле, это неудивительно, потому что она провела ночь в бесконечных путешествиях по просторам сети, она снова – прости, Настя, - перечитала кучу чудовищных форумов, довела себя до истерики, прокляла его, вместе с его ебанутыми унизительными фантазиями, себя, вместе со своей готовностью соглашаться на все что угодно, всех этих людей, которые сутки напролет строчили на форумах очевидную чушь, весь мир… Женя даже посмотрела порно, но надолго ее не хватило: первый попавшийся ролик вызвал у нее приступ ужаса, а каменное лицо актрисы с абсолютно пустыми глазами еще долго стояло перед ее мысленным взором. - Спасибо, - откашливаясь, кивает она, - это ммм… Мило. Мам. Особенно синяки под глазами, а? Я полночи не спала. - Счастливые часов не наблюдают, - говорит Жанна, и Женя чувствует себя мемом со взрывающимся от агрессии человеком; ей кажется, она сейчас взлетит на воздух и долетит до Марса. - Что значит, - аккуратно откладывая вилку, начинает она, - счастливые… Ты о ком? Я сегодня ночевала одна. Жанна поднимает глаза от тарелки, не поднимая лица, и медленно, ехидно вскидывает бровь, достаточно медленно, чтобы Женя смогла прочувствовать масштабы своего падения. - То есть, - на выдохе поправляет Женя, - одна. Я ночевала. Блять. Мама!!! - Что такое? – с лицом лица осведомляется Жанна, и она именно осведомляется, иначе это просто невозможно назвать, - ты сегодня ночевала одна, я за тебя рада. Или не очень. В любом случае ты выглядишь хорошо, у тебя такой, знаешь, цветущий вид. Я очень рада за тебя, Жень. И тебе не обязательно начинать спорить, будто я желаю тебе зла. Женя с ненавистью гипнотизирует яичный желток в своей тарелке, и молчит, потому что если серьезно, ей действительно совершенно необязательно спорить. Да ей и не хочется. *** Аня светится двадцать четыре на семь, потому что это Аня; в какой-то момент Жене даже начинает казаться, что у нее внутри есть специальное устройство для этого дела, потому что невозможно излучать такой лютый, практически агрессивный, и потому заразительный позитив. - Ты тааак хорошо выглядишь, - сообщает она, по-свойски обнимая ее за спину, и Жене хочется застонать от отчаяния, потому что опять? Серьезно? Еще один человек за день? Да что с ней такое, в самом деле? - У меня что, - подозрительно прищуриваясь, спрашивает Женя, - что-то написано на лбу? Я как-то… Ну… Не так себя веду, или? - Да почему, - зеркаля ее прищур, тянет Аня, - ты просто, знаешь… Светишься изнутри. Я тааак за вас рада. - За кого, - поджимая губы говорит Женя, параллельно коря себя за упрямство, потому что всем ведь все ясно, зачем она пытается все усложнить? Но иначе пока не выходит. С Аней просто хотя бы потому, что она сама не хочет ничего усложнять, а еще она, кажется, все прекрасно понимает. - Он вчера вернулся, как обожравшийся сметаны кот, - доверительно сообщает она Жене, уверенно расчленяя несчастный кусочек чизкейка, - ходил, напевал себе под нос. Ни на кого не наорал даже. - В смысле, - вскидывается Женя, - в смысле «даже»? А что, это обычно норма? - Обычно, - говорит Аня, растягивая пухлые губы в ехидной улыбке, - это стихийное бедствие. Мы либо любим всех, либо ненавидим. Ну это, знаешь, эмоции. У всех они бывают. Знала бы ты, как мы познакомились… Я как-нибудь расскажу, конечно, но это было, примерно, как попасть под каток. - Вау, - вырывается у Жени, - вау. Я не знаю… Не знаю, что сказать. Честно. Ты меня удивила. То есть, блин, прости пожалуйста, вот на данный момент не удивила, конечно, просто когда мы познакомились я ждала другого. - Все мы, - улыбается Аня, - все мы. Ну мы же люди, мы ошибаемся. Это нормально. Ди сказала тебе, вроде, он умеет произвести впечатление, если ему это сильно надо. - Откуда, - начинает Женя, но Аня жестом просит ее замолчать, и вдруг становится удивительно серьезной, настолько, что в голове Жени проносится мысль о том, что дружба недаром связывает похожих: перед ней словно сидит совсем другой человек. - Я вас тогда подслушала, ты уж извини, - говорит Аня, и Женя вспыхивает, но держит лицо изо всех сил, - Диана… Неплохая. На самом деле так. Она просто очень, знаешь… Девочка. Она влюбчивая. Он не то чтобы повел себя как козел, потому что на самом деле он никогда не давал ей никакого повода, это я говорю тебе точно; он тогда прямым текстом ей объяснял, что по чем… Но мы, девочки, такие. Нам всегда кажется, что с нами будет по-другому. Что мы сможем их изменить, перевоспитать под себя… Аня говорит это, смотрит на Женю очень внимательно, и в ее остром, пронзительном взгляде читается знакомая проницательность. - А вы, - едко замечает Женя, - похожи. Как будто бы даже внешне. И в целом, знаешь. Вы такие легкие, веселые люди, кажется что вам море по колено, но копни поглубже – а там… Так много всего. Вы как будто очень дети, и одновременно очень взрослые. - Очень философски, - улыбается Аня, но это другая улыбка, не та, что в начале, и Женя чувствует: она ждет от нее ответа. - Хорошо, - медленно кивает Женя, - я… Я не хочу никого менять. И перевоспитывать не хочу. Я не мать, не надзиратель… Это бред. Я, знаешь что, я… Думала об этом даже, с точки зрения работы над отношениями, раньше, но мне всегда казалось что такими вещами занимаются какие-то не совсем нормальные девушки. Это знаешь как… Завоевывать? Не для меня. У меня достаточно всяких внутренних нерешенных вопросов, чтобы пытаться научить уму разуму взрослого парня. Это тупость. Я девочка, но не такая. Тем более, знаешь, что… Мне кажется, его не надо учить. - Тебе не кажется, - говорит Аня, и ее улыбка из напряженной становится мягкой, дружелюбной, - прости меня за это представление, просто знаешь, ты очень классная девчонка, но с ним мы столько всего пережили, и… - Я понимаю, - теперь уже быстро кивает Женя, - и это очень… Впечатляет. То, насколько вы, ну… Друг за друга горой. Он о тебе тоже так говорил, как будто о сестре, он о своем брате так не говорил. - Фе, - морщится Аня, - только не этот. Там, конечно, полная жесть. Но я не буду. Сам расскажет, если захочет. Кстати, красивое кольцо. Женя снова вспыхивает, но уже как-то иначе; она рефлекторно проводит пальцем по прохладному металлу, и закусывает губу. - Я повела себя как сука, - вместо благодарности, говорит она, - с ним. Знаешь. Я ведь совсем не такая. Это просто неожиданность, на меня столько всего навалилось, и… В первый раз я вообще сбежала, даже толком не попрощавшись, наговорила всякого… У меня нет комплекса вины, просто вот он не напоминает, а я до сих пор думаю об этом, о том, что с моей стороны это было некрасиво. А потом с этим кольцом. Я такое ляпнула… Да он, наверное, рассказывал. - Нет, - словно отрезает Аня, - не рассказывал. Вот об этом вообще можешь не париться, есть вещи, которые с ним умрут. Это не доброта, не обольщайся, если там был действительно пиздец, скорее всего он даже помнит. Но. Он никогда никому не скажет. Не надо передавать ему то, что я скажу, но там, где он рос, была определенная… Специфика. Воспитания. Ты должна это знать, если хочешь с ним как-то… В этом есть что-то от зоны. - Я не разбираюсь, - говорит Женя, жалея, что вообще завела тему, - я не интересовалась. - В общих чертах, - Аня дергает краем рта, и отхлебывает кофе, - это какие-то такие принципы. Типа, знаешь. Не жаловаться. Если тебя обидели, ударили. Решать проблему самостоятельно. Не ныть. Вообще это нормально для всех, но у него это иногда принимает странные… эээ… формы. Женя хочет сказать что-то, но останавливается, потому что воспоминание щекочет ее изнутри, то, что она так долго носила в себе, то, о чем она боялась заговорить с ним, то, что ее волновало… «Это нормально, мне нихера не будет, забей» - словно на повторе слышит она, нервно облизывая губы, и вспоминает еще – похабную шутку, одну из сотен похабных шуток, которой он выстрелил сразу после. - Ага, - говорит Аня, - словно читая что-то по ее лицу, - ты, похоже, уже познакомилась с этим. Там есть еще всякое, по мелочи. Прикол в том, что сам он не воспринимает это как принципы или кодекс. Для него это просто норма. Как то, что трава зеленая. А еще все это не распространяется на женщин. Женщины – это вообще другое. - Шовинизм, - под нос себе бубнит Женя, но Аня качает головой так вовремя. - Нет. Тоже нет. Женщины как раз не должны. Буквально, знаешь. Ничего. Я бы сказала, что они там как дети, которых можно трахать, но это плохое сравнение, и… эй, ты в порядке? У меня такой юмор, немного… Женя кашляет, пытаясь вернуть на место глаза, выкатившиеся из орбит, и наконец, выдавливает: - Нормально. Я… Я, кажется, привыкаю к этому. Уже. Почти. Ага, да. - Это хорошо, - как-то слишком искренне радуется Аня, - это полезно. Ну, знаешь, не детей, конечно, но там… Какая-то снисходительность. К капризам, ко всему. - Я заметила, - говорит Женя, - вот к «малышке» мне привыкнуть было сложно. Какая я малышка? Аня закатывает глаза с таким непередаваемым выражением, что Жене самой становится смешно, потому что, на самом деле, в последнее время она так себя и чувствует. - А что, - спустя еще чашку кофе, и минут сорок шатаний по магазинам, все-таки выдает Аня, - если не совсем секрет, конечно, не подумай, я не лезу… Что ты сказала про кольцо? Просто, блин, если ты не скажешь, меня замучают мои фантазии, а любая правда – лучше, поверь мне на слово… - Не секрет, - говорит Женя, переступая через себя, потому что если за ошибками должно следовать наказание, то вот оно, пусть это будет оно, - я сказала, что я переспала с ним не ради этого. Что меня нельзя купить. Ну, знаешь… А что я должна была подумать? Мы друг другу никто, по сути, и такие подарки… - Яяяясно, - задумчиво тянет Аня, и в голосе у нее, что удивительно, нет ни капли осуждения, - ну… Это еще куда ни шло. Хотя ты даешь, конечно… Вы друг другу никто? - А кто мы? – застывает Женя, и Аня, придирчиво окидывая ее взглядом, вдруг выцепляет из бесконечной плеяды вешалок одну, со странного вида удивительно откровенной тряпкой. - Примерь? – мягким, но не терпящим возражений тоном, говорит она, и Женя послушно берет топ, - кто вы? А зачем… ммм… Зачем вообще это как-то называть? Когда придет время, оно само получится. Мы вот тоже ничего не планировали, а вышло… как вышло. Потому что если так должно быть, так будет. А если нет, ну… Хотя бы получите удовольствие. В примерочной Женя смотрит на себя, и пытается примириться с тем, что видит. Она действительно выглядит хорошо, лучше, чем когда бы то ни было за последние несколько лет, и это странно, потому что эта она – будто не совсем она, будто другая девушка в ее теле, и из-за этого само тело смотрится иначе. - Ну чтоооо, - тянет Аня, бесцеремонно заглядывая, - вау, огонь! Берем! - Я голая, - сообщает Женя, и Аня кивает. - Ну да. Круто. Берем. Женя хочет поспорить, по прислушиваясь к себе, понимает, что на самом деле не хочет. Топ сидит интересно, он и закрытый, и открытый одновременно, он подчеркивает все, в нем невозможно не смотреть на грудь, и это ужасно, но и потрясающе одновременно. - Ценитель одобрит, - уже на выходе из магазина, сообщает Аня, - слюной изойдет. Это добрый совет. Надень на треню, и посмотри, что будет. - Нюта… - Это да, - соглашается Аня, - это я, да. А топ все-таки надень. Это будет жестоко, но интересно. *** То, что у медали целых две стороны, Женя понимает слишком поздно: аккурат, когда он мстительно смыкает ладони на ее голых боках, проходясь пальцами под ребрами, и у нее почти отнимаются ноги. - Не надо, - шепчет Женя, - перехватывая искрящийся насмешкой взгляд Ильи аж с другого конца катка, - здесь куча людей и все смотрят на нас. А вон тот, кажется, даже снимает… - Что такое, - совершенно невинным голосом осведомляются сзади, и это так похоже на то, что делала Аня, это разнос, буквально, - мы просто репетируем, нет? Тебе что-то мешает? - А тебе, - от злости и возбуждения становясь смелой, язвит Женя, - ничего не мешает? Он хмыкает, и прижимается сзади всем телом, настолько близко, что это становится… - Неприлично, - шипит Женя, - сейчас же пусти меня. - Угомонись, мы наполняем друг друга, - ржут ей на ухо, и Женя не может сдержаться тоже, - у нас тут человеческая любовь. - Я ненавижу тебя и твой язык… - Врешь, - обжигая ухо дыханием, говорит он, - ты любишь мой язык. Ты так под ним течешь, просто пиздец… И я сегодня думал о тебе, ночью. Знаешь… - Знаю, - все же выворачиваясь, и проезжая круг, кивает Женя, - мы озабоченные подростки. Какой стыд. - Это круто, - не вникая в иронию, пожимает он плечами, - а ты красивая, малышка. Вам с Анечкой надо почаще выбираться. Топ, - он делает неприличный жест, несколько раз сжимая воздух перед собой, примерно на уровне ее груди – просто огонь. Хочется снять. Женя ежится, отгоняя от себя, приступ жара, и сбегает от него на другой конец катка, чтобы прийти в себя. *** Женя теряет равновесие – ладони скользят по запотевшему от пара и ее дыхания кафелю, и она упирается в него лбом, зажмуриваясь до мушек перед глазами. Хват на талии становится крепче, жестким, почти грубым, когда ее силой заставляют прогнуться в пояснице, и хозяйским жестом оглаживают вдоль позвоночника. Он ничего не говорит, Женя не слышит голоса, только дыхание, но она знает, что это он, только его прикосновения пропитаны не нежностью или страстью, как клише из женских романов, а абсолютной, чистой похотью; живым животным желанием и интересом трогать, гладить, ласкать, сжимать, щупать, облизывать и кусать, и у Жени не было много мужчин, но она откуда-то знает: такой аппетит в отношении чужого тела, сам по себе – редкость. Женя хочет обернуться, но почему-то не может, как будто ей не хватает сил, как будто он исчезнет, если она позволит себе это, и она терпит так, выгибается, расставляет ноги, с долгим, протяжным стоном трется о его руку, пытаясь насадиться, она чувствует себя такой пустой без этого, такой никчемной, что на глазах выступают слезы; движимая порывом она прижимается к кафелю губами, и не целует – трется об него, провоцируя, выпрашивая. Женя хочет всего на свете, Женя хочет, чтобы ее перевернули, и опустили на колени, Женя хочет его рот у себя между ног, потому что это действительно рай на земле, Женя хочет, чтобы он оказался в ней, и когда это случается, она даже не сразу замечает, что что-то не так. Яркие, острые, ощущения совершенно не те, что раньше, внутри нее становится жгуче горячо, и много, и мало одновременно, и это непривычное давление разрастается… …Женя вскакивает, садясь на постели, и прижимая одеяло к голой груди. Эту привычку она тоже приобрела совсем недавно, как и привычку видеть сны, такие сны, от которых просыпаешься с дико колотящимся сердцем и с влагой между ног. Женя судорожно вспоминает, где она, по крупицам узнавая свою собственную комнату, осознает, что она одна – еще одни важные съемки – и бросает взгляд на часы. Три часа ночи смотрят на нее ядовито и насмешливо, словно подначивают: ложись, досыпай, впереди столько интересного! Женя матерится себе под нос, и утыкается в подушку.