Перезагрузка

Это случается с ней достаточно часто, и как-то стихийно, Жене до сих пор плохо удается контролировать некоторые свои загоны, и она бесится от этого, бесится, срываясь на других. В этот раз все повторяется снова, по давно знакомому сценарию: она отвечает сквозь зубы, дергается, психует, и ненавидя себя за это, психует еще больше. Это минутное обострение, да, но ей вдруг кажется, что все, чем она занимается сейчас – бег в колесе, по кругу, бессмысленный и беспощадный, она прожигает время, не принося никакой пользы ни миру, ни себе, она смешна со своими потугами в великую актрису, в звезду шоу широкого масштаба, она вообще – смешна… - Прости, - сорвавшись, в очередной раз, кается она, - я просто… У меня голова кругом идет. Я начиталась всякого. Сидела, знаешь, пока ждала тебя, и лазила в комментариях. Сто раз зарекалась так не делать, и каждый раз все равно лезу… - Комментарии, - говорит он, отрываясь от бутылки с водой, - это круто. Много комментариев – еще лучше. Радуйся, о тебе говорят. - Ты бы видел, что, - с кислой миной парирует Женя, - там такое днище, год назад я бы вообще повесилась; сейчас все проще, но знаешь, все равно это… - Да я видел, - просто говорит он, и пожимает плечами, - что там, нытье теток, что ушла из спорта? Не поборолась еще, растеряла все, когда уехала от тренерши, контры с Алиной… Женя вспыхивает, словно сушеная ветка, и подскакивает с места, тут же успокаиваясь под его издевательским взглядом. - Причем здесь, - делая глубокий вдох, и медленный выдох, чеканит она, - причем здесь контры. С Алиной. Ты и так удружил мне тогда на вью своей азбукой Морзе, ты считаешь, это смешно? - Я считаю, зависть – плохое чувство, особенно когда там нечему завидовать, - говорит он, и Женя застывает. - Знаешь, - спустя секунд десять говорит она ему в спину, - знаешь, что… Я поеду домой сама. Вызову такси. У меня… Я… Не утруждайся, в общем. Это очень странное чувство: полное оцепенение, когда в голове нет ни единой цельной мысли, а все действия совершаются на автомате, как будто тело само знает что и как нужно делать, как снять коньки, переодеться, переобуться, как привести в порядок волосы, как не глядя перед собой выйти на улицу. Когда Женя проверяет приложении, она внезапно осознает, что пальцы у нее дрожат, нервно хихикает, и вздрагивает от знакомого сигнала. - Я не поеду с тобой никуда, - резко говорит она, не раздумывая, - не поеду. И знаешь что. Пошел нахуй. Женя не злится, она действительно не злится; с ней происходит нечто другое, ее начинает трясти, колбасить, у нее сохнут губы, а в носу начинает щипать от подступающих слез. В глубине души, в глубине головы, где-то очень глубоко это слово сидело всегда, Женя знала его на вкус, но гнала от себя, потому что на самом деле, причина была не в этом, причина была в том что она недоработала, причина была в том, что она не смогла противостоять обстоятельствам, все сложилось так, как сложилось, она проиграла, и теперь тянет это, теперь она будет тянуть это всю жизнь. Женя не злится на него, потому что она знает, как ему, должно быть, плевать, на все эти перипетии, Женя не хочет вдаваться в подробности и анализировать то, насколько сильно ему параллельна эта часть ее жизни, но Женя, конечно, совершенно определенно не ждала, что он засунет руку ей в грудь по локоть, и провернет. Надавит на больное. - Сядь в машину, - говорит он, нервно поджимая губы, и Женя вздергивает подбородок, глядя на него с настоящей, целостной ненавистью - Отъебись, - со вкусом, с удовольствием произносит она, - сделай одолжение. Мы поговорили. - Сядь в машину. - Пошел на… - Сядь, блять, в машину, - срывается он, и дергает ее за руку, - заебала! На нас смотрят люди, ты же об этом постоянно трясешься? Если б я хотел провести трансу, я бы заснял, но это потом, а сейчас просто сядь в машину, Женечка… В любое другое время Женя держала бы лицо до последнего, делала вид, что ее не задело, что это вообще ее не касается, с любым другим человеком – возможно. Но эта пощечина – слишком серьезная, и она хочет, правда, хочет, но не может ее стерпеть, поэтому из нее лезет, ее распирает, она не может сдерживать свои эмоции, она психует, и вырывается, а когда у нее не получается, несет какую-то чушь, матерится так, как сто лет не материлась, полностью выключая мозг, и приходит в себя уже в салоне, ловя насмешливый взгляд водителя в зеркале заднего вида. - Едем жрать, Дим, - говорит он, но Женя не сдается. - Я хочу домой! - Ты не ела полдня. - Я. Хочу. Домой. Он молча отворачивается к окну, и Женя молча разбухает от злости, чувствуя, как внутри у нее скапливается яд. - Что, - в конце концов, сдается она, - нахамить смелости хватило, а извиниться ссышь? Ты так всегда, да, сбегаешь от проблем? Поэтому у тебя там были какие-то беды с бывшей? Зачем работать над отношениями, если можно просто вбросить какую-то дичь, а потом забить хер? Он молчит, и у Жени пригорает все сильнее. - Зависть, - говорит она, - блять, ты серьезно это сказал. Мне. Зависть. Поздравляю, браво, у тебя получилось сломать все, что было… Я тебе доверяла, чтобы ты так плюнул мне в лицо, останови, нахуй, я хочу выйти, я не могу находиться с тобой в одном пространстве, я… Женя замолкает на вдохе, чувствуя, что оцепенение сошло на нет, и истерика все-таки подкатила; она изо всех сил сжимает губы, и отворачивается, закрывая лицо руками. Она хочет сказать ему так много, хочет объяснить, что это было просто жестоко, что это была насмешка над делом ее жизни, а значит и над ней самой, что она готова была сдохнуть ради этой цели, она отдала все, все, что могла, и все равно оказалась недостаточно хороша, но Женя молчит, до светлых точек прижимая пальцы к глазам, и шмыгает носом, чтобы не разрыдаться окончательно. - Я думала, - говорит она, жестко хлопая дверью авто, - ты понимаешь, что для меня значит эта медаль. И ты говоришь о зависти… Она не понимает, почему вообще идет за ним, идет с ним рядом после всего этого, какая-то часть ее просто не хочет анализировать это прямо сейчас, другая не хочет верить, что это произошло на самом деле, а третья… третья жаждет объяснений, потому что, может, у него есть оправдание, может… Пока он заказывает еду в номер, Женя мнется с ноги на ногу рядом, не прячась, и смотрит на него, на то, как поразительно легко он меняет манеру поведения, настроение, сталкиваясь с людьми, как глупо и восхищенно смотрит на него девочка на ресепшене, молоденькая брюнетка, чем-то похожая на нее саму, только чуть выше, и чуть… «Красивее», - думает Женя, - «красивее, и не чуть. Почему я так боюсь признать это, почему…» - Заходи, - бросает он, открывая перед ней дверь номера, и с места в карьер бросает, - раздевайся. - Ты совсем охуел? – огорошено спрашивает Женя, и сейчас в ней нет ни ненависти, ни злости, в ней есть одно сплошное недоумение,- ты меня притащил, я думала, ты объяснишься, а мы… Мы будем… - Мы будем трахаться, - резким, нервным движением стаскивая с кровати покрывало, и отпинывая его в угол, говорит он, - вообще, я думал, тебе хватает. Получается, нет. Могла бы сказать. - Ты охуел, - сама себе кивает Женя, и разворачивается, чтобы уйти, потому что это цирк, и она не будет принимать в нем участия, - я сегодня сорвалась, конечно. Но такое… - Твоя медаль, - говорит он, и Женя не знает, от чего вздрагивает: от звука его голоса, или от звука снимаемой одежды, - херня. Ее дали тебе, потому что ты классная. Фигуристка. Классно каталась. Классно прыгала. Ей тоже дали медаль за это. - Причем здесь, - цедит Женя, и разворачивается обратно, чтобы посмотреть ему в глаза, потому что это мерзко, это низко… - Притом, - не отводя от нее взгляда, говорит он, - что дело не в медали. Не, это горе, трагедия, я не спорю, вы – спортсмены, вы совсем другие люди, у вас там какие-то свои ценности… Но дело не в медали. Ты вот сказала про комментарии. Я их читал. Там же войнушка, блять, единороги и волки – хуйня, да все хуйня в сравнении с вашими ебанутыми фанатами, что с ее, что с твоими, они, блять, как будто сами проиграли корову и теперь доедают последний хуй с солью… - Я, - начинает Женя, но он снова перебивает, между делом расстегивая на ней кофту. - Сборище клоунов, мы в шараге таких сочинений не писали, и ты… Ты же это читаешь, да? Не про то, что она там… Выиграла этот ваш… Главный в жизни старт? Она выиграла этот, ты – два других. Ну, скажи мне, в этом дело? Женя вздрагивает, когда его пальцы касаются передней застежки на ее лифчике, и по инерции хватает его за руку. - Что? – глядя на него, говорит она, и в его взгляде столько чистого, искреннего недоумения, что Женя внезапно начинает понимать: ее, кажется, не оскорбляют. - Не надо, - просит она, также искренне, - не надо, пожалуйста. Вот так. Давай я сама, давай… - Почему? – хмыкает он, и застежка все-таки щелкает, заставляя Женю выдохнуть, и нервно облизать губы, - да почему, блять, не надо? Я хочу тебя. Ты красивая. Не умная, че там? Образованная, первая леди… Ты – красивая. У тебя охуенная грудь, я иногда… Бляяя, я… Женя сжимает зубы, и закатывает глаза, когда он обхватывает ее ладонями, привычно грубо зажимая между пальцев соски. - Не… - У тебя глаза как у оленя, - говорит он, - из всратого мультика. Бэмби… Там правда не трахаются, как ты любишь, но тебе должно понравиться… - Дурак! - Ага. Так вот, у тебя, когда ты кайфуешь, такие глаза. От этого пиздец звереешь, хочется добить. Это… - Какая гадость, - упрямится Женя, отворачиваясь, и пряча глаза. - Это как будто бы инстинкт. У мужчин так. Ты думаешь, это сильно важно? Я могу просто подрочить, и на тебя тоже, но я хочу видеть, как тебя растаскивает, это как результат работы, как ты ноешь, как у тебя внутри все мокро и болит из-за меня… Женя прижимается к нему всем телом, переставая думать, она как девочка из какого-то сериала – отключает лишние эмоции, она как Скарлетт – подумает об этом завтра, потому что завтра это снова станет важно, а пока… - Иди сюда, - говорит он, чуть отрывая ее от пола, и Женя знает, что это необязательно, что она могла бы дойти до кровати сама, но ей это почему-то очень важно, чтобы это было так, именно и только так, - малышка. Хер с ней, с медалью, ты же читаешь другое, да? - Да, - говорит Женя, - закрывая глаза, - да, доволен? Ну и что? Зависть – плохое чувство, скажи еще раз, а то я не знаю, как будто я выбирала… - Ты – нет, - говорит он, оглаживая плечи, обхватывая ее руки в районе локтей, и поднимая наверх, - я – да. Ну, что, Алина. Красивая девочка. Еще одна. Их много. Но у меня стоит на тебя. А знаешь, у скольких еще мужиков стоит? Ты бы знала, блять, если бы не спорила со мной про Сашу, и не читала ебанутых кошатниц, которые пишут что «зато ты читаешь книжки». Похуй на книжки и на медальки. Ты молодец, твоя Алина тоже молодец. Забей. - Так просто, - кривится Женя, не открывая глаз, потому что она уверена, что это снова тупой сон, и если она откроет их – она сойдет с ума – так легко, да? - Да кто сказал? – уже дергается он, и мокро, щекотно, больно целует ее в шею, втягивая кожу, и спускаясь ниже, оставляя след, вызывая волну мурашек, - легко, сложно… Не думай, забей. Я сказал про грудь, да. А твоя задница… - Нет, - вздрагивает Женя, распахивая глаза, - нет, не сейчас, я… Я читала… Смотрела… - Понятно, что нет, - хмыкает он, и Женя тут же осознает свою оплошность, когда он весь подбирается, и нависает над ней, пристально глядя в глаза, - читала? Смотрела? И что? И как? - Ужасно, - честно признается Женя, облизывая губы, и потираясь о постель, - пишут, что это больно. Пишут, что бывает… Всякое… И что мужчины хотят это как доказательство власти. Я хотела обсудить это с подружкой, но решила, что сплю я не с ней, и слушать будешь ты… А видео... Это… - Сборник херни, - говорит он, внезапно мягко улыбаясь, и также мягко, даже непривычно, целует ее в губы, - мы с тобой потом посмотрим. Вместе. И ты мне скажешь, это, или не это. А про власть, бля… Ну, может, знаешь… Когда ему больше нечем… Я вот просто хочу, чтобы ты это почувствовала. Чтобы отключила голову. Это, знаешь, типа запрета, поэтому голова отключается на все сто. А еще это двойной кайф, если, например, я буду тебя пальцами спереди, ты вся будешь моя, мне кажется что вот именно тебя разорвет, прям до истерики… - Дань, - одергивает его Женя, хватая за руку, и резко, рвано, мотает головой. - Что, малышка? - Мне кажется, - сглатывая вязкую слюну, признается она, - я сейчас… Я… Он понимает мгновенно, как будто читает ее мысли, ощущения, ныряет ладонью под плотное белье, ныряет пальцами в нее, и растирает, на пробу, а потом, наклоняясь к ее уху, шепчет: - Вот так будет. Здесь. А теперь представь, что также – сзади. Отвлекись от всего, расслабься. Вся расслабься. Забей на все. Ты самая охуенная. Я хочу тебя, не ее, тебя, хочу тебя таскать, тискать, хочу драть тебя, хочу сожрать… Жень? Жень, жива? Хорошо, да? Женя кончает толчками, болезненными спазмами, обхватывая его бедрами, вцепляясь ему в плечи, и всхлипывая, только в этот момент осознавая, что плачет, и что со слезами из нее выходит что-то, какой-то застарелый гнойник вскрывается, и очищается от мерзости, и она становится свободнее, легче, и как будто глупее, и да – в этот момент, глядя на него широко распахнутыми мокрыми глазами, она вдруг чувствует себя охуенной. Как никогда. По-настоящему.