Перезагрузка

- Когда я говорила про твою бывшую, я не имела в виду, - говорит Женя, и замолкает, потому что дальше пока не придумала. Пару минут назад она приняла верное, стратегически важное решение объяснить свою грубость, раз уж он объяснил свою, но теперь случилось ожидаемое: она столкнулась нос к носу с тем, что упорно игнорировала очень долгое время. Разумеется, она наблюдала за этой Юлей. Разумеется, она искала их совместный контент, и разумеется, она нашла… Многое. Что-то из этого не красило ее, что-то – его, но фантомное ощущение истеричной малолетней дурочки, с которой развлеклись, а потом, заскучав, оставили позади, преследовало ее неотступно. Его бывшая не выглядела хрестоматийно хорошим человеком, и если честно, она вообще не выглядела зрелой личностью, но он – под слоем своих насмешек и маской Джокера – он, конечно, прекрасно все понимал. Но все равно с ней связался. В Жене говорит женская солидарность, которой она никогда не отличалась, потому что у нее не было повода, и хотя она испытывала и ревность, и раздражение, и смутное желание сравнить себя с кукольной вечно полуголой блондинкой не в свою пользу, она все-таки была девочкой, и не могла, просто не могла не думать о том, что испытывала другая девочка. Но, тем не менее, она не имела права его судить. - Я не имела в виду того, что ты не боролся за отношения, - наконец, подбирает она слова, серьезно глядя на него, - меня там не было, я начиталась всяких сплетен, и… - Забей, - говорит он, откладывая в сторону телефон, и Женя чувствует, как против воли покрывается пятнами: это слово становится для нее триггерным после той истории с падением, после разговора с Нютой о принципах, которые и не принципы вовсе, а будто часть его; Жене кажется, что это неправильно, потому что это большой пласт человечности, его нельзя отсекать от себя, это жестоко по отношению к себе, так не должно быть… Она не знает, как переводит нечто такое на человеческий язык, и смотрит на него в ожидании внятного ответа, смотрит так долго, что в какой-то момент начинает казаться себе непроходимой дурой, поэтому когда он хмыкает, садится напротив нее, по-турецки скрестив ноги, и берет ее руки в свои, Женя предвкушает откровения, Женя предвкушает возможность быть важной, оказать поддержку. - Смотри, - говорит он, раскрывая ее ладонь, и по-хозяйски разминая пальцы, - ты спортсменка. Вас научили этой херне: будь строг к себе, требуй, дисциплина, да… Соберись. Не жалей себя. Ты так и живешь. Гнобишь себя по мелочам. Греешь голову тем, что важно другим. Не тебе. Ты не умеешь отпускать. Ты мало думаешь… - Я?.. - Тш. Мало думаешь о том, что тебе надо. Что ты хочешь. Что ты хочешь? Кем ты хотела стать, когда вырастешь? - А что, - напрягается Женя, - непонятно? - Не это, - морщится он, прослеживая линию жизни на ее ладони, - я не про чемпионку. Не то, как там тебя назовут люди, или какую ты будешь делать работу. Кем ТЫ хотела стать? Какой собой? Это не о профессии. - Я не понимаю, - хмурится Женя, - я и есть я. - Ну да. Но ты же меняешься. И ты к себе строга. И ты думаешь, что я тоже, так? Что я прошу тебя не дергаться из-за мелочей… - Мелочей?.. - Тш. Прошу тебя не дергаться, потому что… ммм… Считаю, что я этого не стою. Так? Как ты не позволяешь себе плакать, потому что считаешь что это стыдно. Как тогда. Считаешь, что тебя сочтут слабой. А мне просто похуй. Загадка века раскрыта. Я прошу тебя не дергаться, не потому что я не стою этого. Это – не стоит меня. Это мелочь. Херня. Она пройдет, а я пойду дальше. Поэтому не надо просить за Юлю… Прощения, или чего ты там сейчас начала делать. Это прошло. Как я там поступил… Поступал… Я не боролся за отношения. Я вообще таким не занимаюсь. Если ты это хотела сказать, то я не обиделся. Это правда. Поэтому забей. Женя сглатывает, медленно, по крупицам переваривая услышанное, и думает о том, хотела ли она вообще слышать это. Нужна ли ей была эта информация, должна ли она была знать, что он настолько… Спокойно относится к своему прошлому, к девушке, которую… С которой… - Ты же любил ее? – с места в карьер бросается Женя, не думая, зачем, просто следуя интуиции, - извини, если что, просто, ну… Я говорила тебе, ну, про себя, и если хочешь, можешь спросить еще, я отвечу. Просто я не понимаю. Ты же любил ее. И говоришь, что не боролся за отношения. Ты лукавишь, или это какая-то странная любовь… - Любовь вообще странная. Что такое любовь? Я много кого люблю, и много что люблю. Но это не то… Это не связь. - Другая, - настаивает Женя, - другая любовь. Ты же понял, о чем я. Ты сам мне сказал тогда, что… эээ… Можно захотеть трахнуть кого угодно, без чувств. Я поняла тебя. Это физическое. Но вот именно та любовь, когда одно накладывается на другое. - И что на что? - Физическое. На… эээ… Духовное? Когда тебе хорошо с человеком. Когда ты не хочешь отпускать его. Я не… Я не знаю, как, слушай, ты же понял, что то что было у меня – это какая-то другая история, явно не та что у вас… А ты в интервью говорил… Он громко хмыкает, и Женя осекается. - В интервью… - тянет он, - я много что говорил. Ну, там надо говорить. Люди слушают. - То есть, - аккуратно подцепляет Женя, - ты врал? - По-разному. Где-то да, где-то нет. Кто ж меня знает. - Ты что, издеваешься? - Такое тоже бывает. Есть правда, которую другим знать не надо. Она только для тебя. У тебя она тоже есть. У всех. А у тебя что, с твоим китайцем была эта… Духооовная? Женя выдергивает руку, но ее снова ловят, тянут, и заваливают сверху, пробираясь ладонями под чужую футболку, которую она, лелея свои странные внутренние желания, зачем-то нацепила, оглаживая, сжимая задницу, оттягивая плотную резинку белья, и вдруг резко, неожиданно отпуская, так, что она возвращается на место с острым болезненным шлепком. Женя вскрикивает от неожиданности, потому что это действительно больно, это обжигает кожу, и это… Женя чувствует, как снова покрывается пятнами, как ее глаза расширяются от ужаса и осознания, и быстро, мгновенно исправляет ситуацию. - Он не китаец! Ты прекрасно это знаешь, твои расистские шуточки… И ты перевел тему! Каждый раз, когда мы говорим о чем-то серьезном ты начинаешь вот это вот все… - Вот это вот что? - Ты, - говорит Женя, вцепляясь ему в плечи, - знаешь. Дай мне слезть, я тяжелая. Она так и застывает, замирая на вдохе, когда он повторяет маневр, снова оттягивая и отпуская резинку, и непроизвольно закусывает губу, не успевая спрятать лицо. - Вау, - выдает он, мягко растирая пострадавшую кожу, - вау. - Молчи, - шипит Женя, - молчи, или я тебя убью. Это не смешно. - Это не смешно, - соглашается он, жестко, с нажимом проходясь ладонями по ее бедрам, и раздвигая их, фактически усаживая ее на себя, - это странно, что мне приходится из тебя тянуть… Почему ты боишься говорить о том, что тебе нравится? Ты думаешь что, я буду ржать? Я вроде не ржал даже над тем всратым мультиком, хотя бляяя… Это такой психодел… Если ты это смотрела вместо нормального порно, это объясняет… - Прекрааати, прекрати, прекрати, прекратиии! – пищит Женя, утыкаясь лицом ему в шею, и ладошками колотя его по плечам, - не будешь ржать, да? А что ты делаешь? - Я – перехватывая ее руки, как-то вдруг спокойно, совсем без смеха в голосе, произносит он, - говорю с тобой. Пытаюсь тебе показать, что здесь нет вообще ничего такого. Чтобы ты говорила, чего хочешь. Чтобы не терпела то, что тебе не нравится, потому что ну, ты ж такая сильная. Хоть со мной. Хоть с другими. - У меня нет, - сглатывает Женя, вдруг осознавая, как в мгновение ока пересохло во рту, - нет других, вообще-то. Только ты. Я бы не стала так делать. А у тебя, что… - Вообще, или сейчас, - ехидно щурясь, уточняет он, и тут же осекается, снова становясь серьезным, - пока мне хватает тебя. С тобой классно. Ты горячая. - Я горячая? – хихикает Женя, и тут же снова прячет лицо у него на шее, привычно прицеливаясь, чтобы восстановить свою исчезающую печать, - я… - Ты, - запуская ладонь ей в волосы, и притягивая ближе, говорит он, - давай уже, не мнись. Я ж знаю, что ты хочешь. - А ты, ну, - Женя облизывает губы, набирая в грудь воздух, - ты вообще не против? Я просто так… Каждый раз… Это же видно, и… - Это охуенно, - просто говорит он, - на шее особенно. Каждый раз простреливает. От этих слов простреливает Женю, и она решается на издевательство: плотнее прижимается к нему бедрами, ерзает, шире разводя ноги, и обрушивает все свое внимание на его шею, кусает, лижет, втягивает кожу в рот, мягко и мокро касается губами, продолжая двигать тазом, крепче впиваясь пальцами в его плечи. Это кажется ей откровением, как будто она совершает какой-то странный ритуал, ставит метку, и это действительно метка, ее метка. Знак принадлежности. Когда он оглаживает ее особенно настойчиво, а потом, отнимая руку, вдруг резко, хлестко шлепает по голой заднице, Женя всхлипывает, и отрываясь, тяжело, горячо дышит, опаляя измученный участок кожи, когда он повторяет это, она взвизгивает на вдохе, и прогибается в пояснице, точнее не она – ее тело, потому что сейчас оно действует само, не оглядываясь на ее рассудок, и Женя посылает рассудок нахер. - Сделай так еще, - шепчет она ему в ухо, - не говори ничего, просто сделай… Женя не хочет думать, почему ей это нравится, ей кажется, что ей плевать, и в этот раз ей действительно плевать, она замирает, сосредотачиваясь на ощущениях, и всхлипывает, когда он жадно мнет ее зад в ладонях, а потом повторяет это еще, еще, и еще раз, Женя всхлипывает прямо ему в ухо, и царапает его плечи, Женя хочет секса, дико, просто нереально хочет, но это уже практически секс, когда каждое соприкосновение его ладони с ее кожей вспышкой нестерпимого зуда отдается внутри, и Женя буквально чувствует, как сжимается, против собственной воли представляя, как классно ему было бы сейчас, если бы он был в ней. Женя не хочет думать о том, какой она становится, потому что она не становится – это высвобождается из нее, расправляет крылья, а раз это было в ней, значит она такая и есть, значит, единственное, что ей остается – принять себя, смириться с этим, и наслаждаться. Просто и сложно одновременно. - Я, вообще, хотела в душ, - спустя минуту, когда он сжимает ее талию практически до хруста, говорит она, - у меня еще голова грязная. Обещаешь не уснуть? Я быстро. - Не надейся, - хмыкает он, и с явным сожалением ссаживает ее с себя, - иди, давай. Я пока отвечу, меня там задрали. - По работе? – как бы невзначай вбрасывает Женя, сползая с кровати и одергивая футболку. Он смотрит на нее долго, и как-то нехорошо, словно взвешивая все за и против, но потом все-таки выдает: - Да, по работе. Иди, давай. *** Прохладная вода приводит Женю в себя моментально: она начинает думать, а вместе с этим к ней привычно приходит стыд. «Что это такое было», - просыпается в ее голове давненько не появлявшийся внутренний мудак, - «кто бы мог подумать, что тебя заводит такое, а, Женечка? Отели на тебя плохо влияют. Ты превращаешься в шлюху» «Заткнись», - зло думает Женя, - «завали. С чего это плохо, а? С чего это плохо, если мне – хорошо?» «Аргумент», - соглашается он, и неожиданно для нее самой, затихает. Женя включает душ, агрессивно втирает шампунь в корни волос, и думает что это – победа, ее маленькая победа над собой; она может делать что хочет, она может делать все, что ей нравится, а ведь ей нравится, ей так… Женя подставляет лицо струям воды, и оглаживает свое тело, словно знакомясь с ним заново, повторяя путь, который обычно проходят его руки: взвешивает в ладонях грудь, чуть прихватывает напряженные соски, охватывает талию, оглаживает бедра, сжимает зад, и тихо охает – кожа все еще горит, она теплая на ощупь, и Женя плывет, возрождая в голове недавние ощущения. Когда ее руки накрывают чужие руки, Женя вздрагивает, вспыхивает, ахает, и пытается обернуться, но ей не позволяют; молча прижимают к стене, заставляя опереться о нее, резко выдыхают в затылок, и трутся о поясницу. - Прогнись, - просит он, и Женя с затаенным ужасом вспоминает свой собственный сон, который грозит стать явью, - сильнее. Вот так, да. Так красиво. У тебя вся задница красная, Женечка. А я даже не старался. - Опять, - утыкаясь лицом в собственные ладони, шипит Женя, - опять ты это говоришь. - И тебе опять нравится, - смеется он, отводя с шеи ее мокрые волосы, - ты думала, да, думала про меня? Сейчас. Когда трогала себя. - Ты что, - вспыхивает Женя, и пытается дернуться, но ей не дают, - что, подсматривал? Ты… Ты понимаешь… - Нет, - щекоча кончиками пальцев ее соски, говорит он, - нет, я нихера не понимаю, и не хочу. Не хочу понимать. Хочу трахаться. Хочу чтоб ты постонала. Хочу сделать тебе так приятно, чтобы ты завтра весь день ходила, сидела, и вспоминала. Чувствовала. Как будто бы я все время в тебе. И вот ты говоришь с кем-то, а у тебя… - Перестань, - хнычет Женя, и в какой-то момент к собственному ужасу понимает, что хнычет без энтузиазма, что то, что она делает, называется иначе: она подначивает, провоцирует, она ждет его реакции, ей это нужно. Вода добавляет ощущениям остроты, чужое мокрое тело, крепко прижимающееся со спины, чувствуется как тиски, которые зажимают ее, от которых никуда не деться, Женя прогибается сильнее, шире расставляет ноги, и поражаясь собственной смелости, гладит себя, демонстрирует, щекой прижимаясь к запотевшему кафелю. Женя плавится, когда головка члена с нажимом проходится между ягодиц, и коротко тонко всхлипывает, потому что это намек, обещание, и это, внезапно, ослепительно приятно; Женя жмурится, и представляет, как это будет, когда он надавит сильнее, раскроет ее, и… - Я тоже думаю об этом, - шепчет он, привычно прикусывая ее мочку, - как я тебе загоню. Хочу видеть твои глаза в этот момент. Я их запомню. Как ты будешь просить еще и жаться. И пытаться слезть. А я не дам. Не дам, пока тебя не растащит. Это будет так… Пиздец, малышка. Потрогай себя, давай. Женя слушается, сухим языком облизывая сухие губы, Женя ведет ладонью по своему телу, двумя пальцами осторожно касаясь влажной скользкой плоти, и тут же отдергивает руку, потому что это, это… - Слишком, - ноет она, - я не могу, не… - Больно? – с живым интересом спрашивает он, накрывая ее руку своей, и он, в отличии от нее, совсем не осторожен, он лапает, мнет, круговыми движениями выжимает из нее остатки мыслей, прекращая в стонущее тело. Женя пропускает момент проникновения, она вообще все пропускает, она просто жмется к стене, прикрывает глаза, и практически воет, потому что это невыносимо, это охуенно и мучительно одновременно, Жене кажется, она так долго была возбуждена, что теперь просто не сможет кончить, и в какой-то момент ей кажется, что это ей совсем не нужно, ей вообще ничего не нужно, кроме осознания, что ее тело, она сама – объект такого сильного, животного желания. Все меняется, когда он давит ей на бедра, меняя угол, и Женю ослепляет; от духоты и долгого прилива кайфа она практически теряет сознание, безвольной куклой повисая у него на руках, теперь она чувствует только свое сердце, остервенело колотящееся в груди, она не помнит, как он разворачивает ее, выключает воду, не помнит, как на нее набрасывают полотенце, разрядка отбирает у нее последние силы, и остатки разума, видимо, тоже: она ластится к нему, как полоумная, трется всем телом, жмется щекой к щеке, даже не задумываясь о возможной реакции, и радостно кивает, когда ей говорят: - Все, стой. Давай, иди на ручки. Потом она не может вспомнить, когда отрубилась, и это странно, но еще более странно другое: когда Женя просыпается утром, впервые за все время она не чувствует совершенно никакой неловкости. И это обстоятельство теперь не пугает – оно воспринимается как должное.