Перезагрузка

Это не главная проблема, но Женя солгала бы сама себе, если бы сказала, что это не проблема вообще. Поэтому Женя не говорит. Женя грузится, Женя пытается переварить это, но Женя не может, потому что с каждым днем, приближающим ее к заветной дате, насмешка над собой повисшая над ней Дамокловым мечом становится все более ядовитой. «Каренина», - говорит ей ее внутренний мудак, - «Каренина, да. Как ты не понимала ее, как она мучила тебя, сколько всего она уже принесла тебе, а сколько принесет… Вот тебе шутки судьбы, старая ведьма будто это предвидела, что тебе еще придется понять ее. И ты понимаешь…» В один из таких моментов, Женя задумывается о том, чувствует ли она себя взрослой женщиной, и это повергает ее в отчаяние. Жене кажется, она не чувствует, но вместе с этим Жене кажется, что весь окружающий мир с нетерпением ждет от нее этого: зрелости, спокойствия, внутренней уверенности, которую обретают с годами. Она чувствует приближение своего праздника, словно приближение решающей битвы, она думает что 22, в сущности, такая мелочь, но еще она думает, что 22, в сущности – это очень много. И очень страшно. Женя листает тикток, чтобы отвлечься, и снова, и снова натыкается на детей, на тех, с кем ее уже сейчас делит пропасть, Женя кривится, когда ей снова попадается она – бывшая, как издевка вселенной; Женя знает, что ей, вроде бы, 19, как и ему, их не разделяет эта мелочь, которая в масштабе кажется ей пропастью, потому что мальчики всегда любят девочек моложе. Это закон природы. Женя смотрит на себя в зеркало, и видит тени под глазами – свидетельства недосыпа и размышлений, Жене вдруг начинает казаться, что такие тени бывают только у людей, которых что-то очень тяготит, у людей, на чьих плечах лежит ноша. Женя укладывает волосы, и снова думает о злополучной Карениной, Женя считает, прикидывает, сколько ей было на момент судьбоносной встречи? 25, 26? И то и другое, конечно, больше ее грядущих двадцати двух, но и то, и другое, ближе к этому… Женя думает, сколько было Вронскому, гуглит, потому что вдруг гугл знает, что она упустила, и подмечая пятилетнюю разницу, немного успокаивается. Пять лет – не два года. Но два года – это тоже срок. До проклятого праздника остается неделя, а Женя уже загоняет себя так, что не хочет отмечать, потому что ну его к черту, потому что зачем отмерять это, так четко очерчивать границу, зачем… Женя пытается отвлечься, и тащит по магазинам Настю, Женя покупает совершенно чудовищное, легкомысленное розовое белье, шутит над этим, уже прекрасно понимая, что нарвалась на серьезный разговор, и безуспешно пытается перевести тему. - Нет, - в конце концов, выдает ей Настя, - нет, я очень рада, конечно, что у тебя классное настроение, и вообще, ну, знаешь… Но это уже ни в какие рамки. Кто ты, у куда дела Медведеву, я прекрасно представляю себе ее реакцию на такую вот… вещь. И она, знаешь ли, далека от энтузиазма. - Это почему, - напрягается Женя, - потому что я для этого слишком серьезная? Слишком взрослая, да? Потому что мне вот-вот стукнет 22, и я должна соответствовать? В чем дело? Ты думаешь, я буду выглядеть смешно? - Чего? – говорит Настя, и по недоумению на ее лице Женя понимает, что ступила, ее фантазии сыграли с ней глупую и злую шутку, а еще – окружающие их не разделяют. - Забей, - пользуясь чужой отмазкой, пробует съехать с темы она, но Настя не была бы Настей, если бы все было так легко. - Что за херню ты мне сейчас нагородила, подруга? – обгоняя ее, и поджимая губы, допытывается она, - стукнет 22, взрослая, серьезная, эй? У тебя что, кризис среднего возраста? Так он вроде должен быть позже, или я что-то упустила? И трусы красивые просто ты никогда такое не брала, вот я и подумала, что… Но я уверена, твой дружок оценит… - Да причем здесь он! - Да, действительно. Его это касается в последнюю очередь. - Прекрати, - обрывает Женя, и качает головой, сжимая пальцами виски, - я с ума схожу. У меня эти мои приколы, с аналогиями. Хорошо, я жила очень хорошо, пока не читала русскую классику. Каренина меня доконала. - Оо, - глубокомысленно произносит Настя, - ооо…Аналогия ясна. Надеюсь, ты пока не планируешь бросаться под поезд? Или еще лучше? Ты беременна? Твоего Вронского не научили вовремя вытаскивать? - Настя! - Я, - кивает подруга, - твоя покорная слуга. С чего ты опять загоняешься? Ни дня без мозгоебства, ой, прости меня, самоанализа. Ты что же, решила доказать всему миру, что еще ого-го? Так ведь никто кроме тебя самой не убеждает тебя в обратном. - Мне кажется, - признается Женя, - что я выгляжу смешной. Со стороны. С этими своими соплями. Я не всегда могу держать язык за зубами, и иногда у меня вылетают… Ну, знаешь. Не то чтобы прям признания, но какие-то очень откровенные штуки. И вот я думаю, что ему это не нужно, что он, может, хотел легкости, ненавязчивости, а я… Я же… - Ага, - говорит Настя, - а ты это ты. И если бы он хотел легкости, подруга, извини меня за прямоту, он бы в принципе с тобой не связался. Это же в некотором смысле одна большая головная боль. Ты вообще знаешь, как раньше выглядела твоя манера общения с мужчинами? О, эта попытка зайти сверху, сбоку, эта строгая наставница и старшая сестра… Да ты сама знаешь, какие только фишки мы, девочки, не используем, когда не уверены в собственных силах. Защитные механизмы – сложная штука. Ты вон говорила ему про субординацию, ты правда думаешь, что тот, кому нужна легкость, стал бы это слушать? Не знаю, с какой целью он затеял всю эту историю с тобой, и, ну, знаешь, я не верю в великую любовь, вечную любовь, и все эти штуки, но ему же определенно оно надо. Иначе из кровати в ваше первое совместное утро сбегала бы не ты. Уж поверь моему опыту. Обычно так и бывает. - Это, - говорит Женя, - это выглядело бы оскорбительно. Низко. - Дааа. А твое «мы совершили ошибку» выглядело вершиной достоинства, - убеждено кивает Настя, и неодобрительно хихикает, - ты вот боишься, что тебе исполнится 22, а ведешь себя как самый настоящий ребенок. Только дети бывают такими жестокими по незнанию. У них там до какого-то возраста не развита эмпатия. И ты иногда такая. Не хочешь делать больно, но делаешь, просто потому что не понимаешь, что в этом такого. У тебя же рационализм, логика. - Ты что, отчитываешь меня? - Зачем? Я отвечаю на твой вопрос. Нет, ты не выглядишь глупо и смешно, и нет, ты не будешь выглядеть так, и ты не слишком взрослая и серьезная, как бы тебе этого, в глубине души, не хотелось. Каренина, кстати, тоже такой не была. Ты как-то очень интересно ее читала. Пойдем, возьмем кофе. Настя раздражается, Женя чувствует это, и в какой-то момент понимает, что это закономерно: они говорят о ней постоянно, они говорят, а она все равно продолжает повторять одно, гнет свою линию, как тот самый жестокий ребенок, не задумывается о том, что личная жизнь, вообще-то, есть не только у нее одной. - У тебя все хорошо? – аккуратно интересуется она, спустя пару минут молчания, - я просто, знаешь. Иногда действительно так сосредоточена на всем этом, на себе, что ничего вокруг не вижу. Еще и злюсь по мелочам, вот как когда ты вплетаешь сюда великую и вечную любовь, потому что ну, я же говорила, что нет ничего такого, по факту мы даже не пара, мы просто проводим вместе время, это… Хорошо. - Это хорошо, - спокойно кивает Настя, - и у меня тоже. Все хорошо. Просто замоталась, по сборной ходят всякие слухи… Игры на носу, а у меня ощущение, что мы стучимся в запертую дверь. Это кумовство заебало… Но я, если честно, не то чтобы хочу обо всем этом говорить, просто так, к слову. Это ничего не изменит. Прав ведь тот, у кого прав больше, а мы все знаем, у кого. - И что, - говорит Женя, - что со всем этим делать? - Жить. Со всем этим придется жить, потому что так устроен мир. Но давай не будем, окей? Лучше про твои похождения. Если за вычетом твоих загонов, хорошо выглядишь. Как человек с регулярной сексуальной жизнью. Завидую белой завистью. - Настя! - Да-да, слушаю. И смотрю. Семь магазинов, а ты ни разу не потянулась к саванам, это успех! И все-таки, возвращаясь к трусам, это ведь ни разу не твой стиль, дело даже не в откровенности… Ты знаешь, ты будто… Меняешься. Становишься спокойнее, мягче. И это отражается на выборе вещей. - Я как будто веду себя как дура, - признается Женя, - и пока я с ним, мне норм, но потом, когда я остаюсь одна, я начинаю обдумывать, как и что я говорила, делала, и это выглядит ужасно… Ужасно странно. У меня будто мозг отказывает. А еще мы постоянно… Ну… Наши эти постоянные объятия уже мем, ты знаешь… - О, я знаю… - Прекрати! Я думаю, нам надо как-то вести себя потише, по крайней мере там, где нас снимают, это уже не мило, не забавно, люди могут всерьез… - И что? - И что? – Женя останавливается, и смотрит на нее с искренним недоумением, - что значит, «и что»? Я не хочу чтобы про меня ходили всякие слухи, красивая картинка для зрителя – это одно, но давать повод что-то обсуждать всерьез я не хочу. Это неловко. К тому же, еще раз, это не отношения, мы не вместе, я не… Не знаю даже, сколько все это продлится, и как мне потом выходить из положения? У меня есть определенная репутация, и я не хочу всех этих, знаешь, ну… Историй. - А он что думает об этом? - То же самое. Наверное. Не знаю, мы не говорили. Но ему явно не упал еще один скандальный роман в прессе, и потом, опять же, он мужчина. Для него это будет забавный опыт, плюс в копилочку. А я буду кем-то… Кем-то таким… Я не хочу говорить это вслух. Но и быть этим кем-то я тоже не хочу. Это плохая перспектива. - Да, - говорит Настя, - да. Как ты интересно все это решила. Хуже некуда, наверное, бояться себя. *** - У меня, - жалуется Женя, - все болит. Все тело. Один большой, нет, огромный синяк. Они как-то оказываются у нее дома, Женя сама уже и не помнит, как, просто матери с бабушкой не будет несколько дней, и он почти не напрашивается на кофе, потому что это все она, она, потерявшая всякий стыд, забывшая, что это вообще такое. Они как-то оказываются в ее спальне, на ее кровати, и Женя думает, это лучшее, что вообще можно придумать после долгой изматывающей тренировки: горячий душ и горячее тело, охватывающее ее плотным коконом, так, будто нет никакого мира, нет ничего, только это ощущение принадлежности другому человеку, еще недостаточно хорошо знакомое, неизученное, но странно приятное. Женя делает это специально, акцентирует внимание на своем теле, потому что ей есть, что показать, она не сопротивляется, когда с нее стягивают одежду; молча, но крайне сосредоточенно, она выпутывается из штанов, как змея сбрасывая кожу, и сбегает от него к изголовью кровати, чтобы он рассмотрел этот розовый ночной кошмар. Это действительно ночной кошмар, и да, Настя права, в прошлой жизни она никогда не пошла бы на такое, но теперь жизнь какая-то другая, и Женя, с замиранием сердца, жадно следит за тем, как меняется его лицо, она чувствует этот взгляд кожей, каждой ее клеточкой, и это совершенно удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение, Женя сама расстегивает лифчик, обнажая грудь, стараясь не думать, что со стороны может выглядеть глупо и смешно, потому что он явно не думает, в этот момент уж точно. Вообще-то, этого ей кажется мало, это все какой-то детский сад, поэтому Женя закрывает глаза, откидываясь назад, и оглаживает себя, от шеи – и вниз, в какой-то момент по инерции больно сжимая грудь, проводит по животу, не спускаясь ниже, плотно сжимая бедра, и ахает, когда ее наконец сгребают в охапку и тащат под себя, и Женя кайфует, телом вжимаясь в тело, втираясь, будто пытаясь прорасти в него. - Я тебя ненавижу, - горячо дыша ему в шею, признается она, - за все это. То есть это круто, классно, да, но… Но я теперь без этого не могу, и это ужасно. Я не могу спокойно погулять с подругой, чтобы не обдумать вот это, - она кивает ниже, на ядовито-розовое кружево, стискивающее бедра, - и то, как это будет. И вообще, я никогда не любила вот так… Постоянно быть близко. Это странно. - Это нормально, - смеется он, - это просто привычка. У тебя ее не было, теперь есть. К такому быстро привыкаешь. Секс – это вообще наркотик. - Перестань, - шепчет Женя, жадно оглаживая чужую спину, - я как полоумная. Ты скажешь… - Я сам решу, что я скажу, - нависая над ней, резко бросает он, - да? Тяжелые толстые плетеные цепи на его шее звякают одна об другую, и Женя в шутку тянется к ним ртом, касается языком, захватывает губами, носом трется о его подбородок. - Красиво, - говорит она, - внушительная штука. - Мы точно об одном и том же? - Дань, - гундит Женя, - ты все сводишь к одному. - Потому что все сходится к одному, - уверенно говорит он, и перехватывая ее под подбородок жестко, мокро, долго целует, пока перед глазами у нее не начинает расплываться потолок, а тело не становится ватным и податливым, - потому что это так и есть. *** Цепи тяжелые и горячие, они все еще хранят тепло чужого тела, и Женя плотно прижимает добычу к своей груди, глупо улыбаясь. - Что, - хмыкает он, осторожно убирая ото лба ее влажные волосы, - что такое? - Не насосала, - накручивая звено на палец, глубокомысленно изрекает Женя, - а подарили. Несколько секунд он смотрит на нее с недоумением чистейшего образца, а затем срывается в нездоровый громкий хохот. Женя следует его примеру незамедлительно, потому что это ужасно, это просто отвратительно, то, что она это сказала, то, что ей смешно, и вообще… - Вообще, - сквозь смех, говорит он, - вообще-то как бы насо… - Прекратииии, - орет Женя, и перекатываясь ему под бок, заглядывает в глаза, - тем более что нет. Сегодня вот – нет. Поговори еще, и… - Шантажируешь? – крепко, даже грубо перехватывая ее за затылок, скалится он, и Женя уплывает от этого жеста, от ощущения чужой ладони в своих волосах, сладкое, липкое, густое, словно патока возбуждение, какая-то первобытная похоть затапливает ее сознание, и она, не отдавая себе отчета, прикрывает глаза, размашисто, откровенно облизывая губы. - Предлагаю, - выдыхает она, ладошками оглаживая его голую грудь, - но если не хочешь… Пальцы в ее волосах сжимаются крепче, и Женя снова облизывает губы, на этот раз по инерции, потому что мозг выходит из игры, отдавая бразды правления ощущениям.