Перезагрузка

- Ты не любишь свой день рождения, - не спрашивает, утверждает он, когда Женя спускается вниз, и застает фантастическую, просто невероятную картину. - А ты, - говорит она, - ты что, умеешь готовить? Ничччего себе… Жене нужно сказать что-то, потому что она хочет перебить мерзкое, гнетущее ощущение, которое все никак не хочет покидать ее: когда она проснулась, его не было рядом, его не было нигде, и на пару минут ей действительно показалось, что его вообще никогда не было, что все это был один долгий жестокий сон, а теперь она снова проснулась в свою привычную жизнь, в которой она привычно пытается карабкаться наверх. Он пожимает плечами, не оборачиваясь, и Женя чувствует, как в груди у нее закипает злость, потому что это было по-настоящему отвратительное пробуждение, отвратительное утро, потому что она даже не смогла заставить себя сходить в душ, прежде чем устроить этот унизительный променад, она сорвалась искать его очертя голову, потому что ей нужно было визуальное подтверждение, и вот он здесь, на ее кухне, он изнасиловал ее кухню, он – господи боже – готовит, и это полнейший сюр… Женя щиплет себя за руку, чтобы проверить, точно ли она проснулась, и вздрагивает от боли, но легче не становится. - Ты умеешь готовить, - повторяет она, - ого. Если честно, я вообще не представляла. Просто это странно. - Почему? – бросает он, и Женя зло думает: «ну надо же, меня облагодетельствовали, ничего себе!» - Потому что, - говорит она, подходя ближе, - парни не готовят. Ну, знаешь. Я не видела. - Вообще, готовят все, - хмыкает он, и Женя думает, что его не задело и это, - ну, должны. Но я не знаю, что у тебя там за парни, может им и жопу вытирает мать… Женя прикусывает язык моментально, так быстро она, кажется, не прикусывала его никогда, потому что она, похоже, все-таки задела, просто не совсем тем, не совсем так. Это хреновая тема, это очень, очень, максимально хреновая тема, хотя бы даже потому что они никогда не заводили ее, хотя бы даже потому что он отшучивался, сворачивал ее каждый раз, когда Женя пыталась развить, хотя бы даже потому что все это было странно, а Жене хотелось – иногда слишком хотелось – быть полезной, хотелось понять, хотелось проанализировать. - Прости, - говорит Женя, и мысль, возникающая в ее голове, подтачивающая ее на тему дожать, кажется ей ужасной, но очень верной, - прости, я не хотела задеть. - Ты не задела, - спокойно говорит он, и женя расценивает это спокойствие как отмашку; она бесшумно подходит сзади, и прижимается к нему со спины, губами осторожно касаясь плеча. - Я не подумала, - настойчиво говорит она, - что тебе может быть неприятно. - Мне похер, - говорит он, и это звучит честно, настолько честно, что у Жени срабатывает очередной триггер. Дело в том, что в глубине души она понимает, почему он каждый раз сворачивал это тему, почему отвечал так, как отвечал, почему там вообще была эта шутка… Жене хочется думать, что эта шутка – попытка посмеяться над собственной слабостью, больным местом, чтобы перебороть это, Жене хочется думать, потому что правда ее пугает: человеку не может быть похер на такое, это ненормально, так не бывает. Если ему похер на такое, выходит, ему похер на многое другое. Ему похер практически на все. Способен ли такой человек вообще испытывать глубокие чувства, серьезные привязанности, способен ли он – в перспективе – создать свою собственную семью? Женя думает, что все это ее не касается, не имеет к ней ровным счетом никакого отношения, но Женя думает, думает, думает, не может перестать думать, и эти мысли сводят ее с ума. - Ты не можешь так… Тебе не может быть похер, - все-таки выдает она, в конце концов, в замок смыкая руки у него на груди, - никому не может быть похер на такое. Это травма, при любом раскладе, и даже если ты не хочешь об этом говорить, рано или поздно придется… Нет ничего ужасного в том, чтобы… - Чего, - замирая, как-то нехорошо говорит он, - травма? Бляяя… Ты решила вынести мне мозг? Прям с утра? - Я просто, - начинает Женя, и она совершенно уверена, что будет стоять на своем, пока он не скидывает ее руки, и не отодвигается. - Ты просто, - перебивает он, - хочешь меня лечить. Я пойму, когда-то, нахера… Нахера вам всем это надо. И пока ты мне не вывалила, что раз я психую, меня это задевает. Я психую не из-за этого. Если хочешь, если тебе пиздец как надо, я поговорю с тобой и про свою мать, и про что угодно, мне не в лом. Только если ты примешь то, что я скажу. А ты не примешь. Ты уже там ищешь какие-то… травмы, вы все их ищете, и это заебало. Как будто вы не ок, и вам надо, чтобы все вокруг были тоже. - Потому что не бывает, - на автомате выдает Женя, - не бывает так, чтобы все было ок. - Конечно, блять, так не бывает. Но если меня что-то парит, я обычно говорю об этом. И себе, и другим. Так просто. Проблема перестает быть проблемой. Ты просто ее решаешь. А если есть что-то, о чем не говорю, значит… Значит меня устраивает. Но я и не страдаю. Не отравляю себе жизнь. А ты который раз пытаешься влезть во все это, и никак не можешь понять, что вся эта хуйня с семьей мне как собаке пятая нога! С ней может, и было бы круто. Но собака не знает. Ей ничего не отрезали. У нее просто этого нет. - Но может… Может, если… - Если ты хотела, чтобы мы обнялись и поплакали, то нет. Плакать здесь не о чем. У меня все охуенно. - Тогда почему, - бросает в ход последний свой аргумент, уже на ходу понимая, что это не аргумент, а банальная претензия, Женя, - почему ты ушел. Сегодня. - Ты спала, - снова спокойно пожимает он плечами, - мне надоело лежать. Не хотел будить. А что? Надо было? - Я не знаю, - сдается Женя, и отходит назад, сжимая пальцами виски, - не знаю, что надо было, а что нет. По-хорошему мы как-то заигрались, и нам надо, наверное, это прекращать, я вообще, - она разводит руками и качает головой, пытаясь прийти в себя, - вообще не понимаю, как мы здесь очутились. Я вот ничего такого не планировала. А сегодня я просто проснулась, а тебя нет, и мне стало так… Я даже не знаю, как это описать, но так не должно быть. - Если ты хочешь закончить, - также спокойно говорит он, и Женя вдруг понимает, что если он сейчас договорит, она не сможет принять это, чем бы это ни было, - если правда… - Нет! – перебивает она, - я не хочу, в том и проблема, боже мой! Ты вообще слышишь меня? Я не хочу, а должна хотеть! - Кому? – спрашивает он, не оборачиваясь, будто себе под нос, и это равнодушие вышибает у нее из под ног остатки почвы. - Я пойду в душ, - говорит Женя, - ты как раз закончишь. Он ничего не говорит, она уходит, и во всем этом есть что-то смутно знакомое, словно она уже уходила вот так, сбегала, и хорошо, если бы она сбегала от него. «Ты бежишь от себя», - сообщает ей ее внутренний мудак, - «у тебя что, семь пятниц на неделе? Вчера тебе опять было классно, а сегодня ты опять…» «Он ушел», - поджав губы, думает Женя, остервенело проходясь по телу мочалкой, словно стараясь смыть с себя остатки чужих прикосновений, - «ушел. Что, просто так? Не хотел будить? Не хотел будить, да? У нас не получается, у нас не получится» «У тебя не получится», - елейным голоском Ксюши возражает внутренний мудак, - «и не только с ним. Вообще ни с кем. Никогда. Пока ты не перестанешь возводить в ранг трагедии любую свою истерику и вспышку ревности. Ушел. Куда он ушел, на кухню? Ты вообще соображаешь, из-за чего взбесилась?» «Оо», - думает Женя, - «ооо, о да, я соображаю! Я соображаю, что веду себя как тупая пизда! Я! Я когда-нибудь так себя вела? Да я…» «Помоги мне, боже», - все тем же голосом Шипиловой, парирует он, - «конечно, ты не вела. Конечно. Ты вообще-то жила довольно скучной жизнью, милая, за исключением всех твоих спортивных достижений. А сейчас – упс – обнаружила, что ты девочка, какой сюрприз!» Женя кутается в халат, все еще поджимая губы, и думает о том, что с внутренним голосом нужно учиться бороться, что это не дело, устраивать баталии в собственной голове, и вообще она уже устроила… Все это… Всю это сцену… Осознание сваливается на нее мешком, и от ужаса становится жарко; до Жени медленно, но верно доходит, как ее умозаключения выглядели со стороны, как выглядела нелепая, ни с чего, попытка подскрестись к теме его родителей, как выглядело ее очередное «нам пора заканчивать, но я не хочу», и Женя думает, что лучшим выходом для нее сейчас был бы портал в ад. За завтраком она молчит, созерцая то, как он радостно переписывается с кем-то – Женя не знает, с кем, и к собственному раздражению начинает закипать; это кажется ей несправедливым, то, что он способен веселиться, когда она мучается угрызениями совести, это кажется странным, что он ничего не говорит ей насчет всего этого представления, и Женя таки не выдерживает сама. - То есть тебя устраивает, - выдает она, - что я выношу мозг. Он снова – Женя готова попросить о патенте на проклятие этого движения – пожимает плечами, и хмыкает: - Ты же девочка. Бывает. Меня больше бесит, когда ты выносишь его себе. - Я так не делаю. - День рождения, - напоминает он, - ты вчера сказала. Что не хочешь свой день рождения, ненавидишь свой день рождения, не готова праздновать, что там еще… Что ты…эээ… Старая? - Я не, - начинает Женя, но внутренний мудак внезапно оживляется. «Ты – да», - радостно подтверждает он, - «ты сказала. Ты вообще много чего бубнила, ты очень разговорчивая в кровати, ты еще не заметила?» - О, - говорит Женя, - о, ужас. Забудь. Нет. Не надо так на меня смотреть, отстань от меня, я знаю, что ты сейчас начнешь ржать, я знаю, что ты скажешь, я вообще не это имела в виду, чего только я… Отстань. - Как скажешь, бабуль, - говорит он, и Жене кажется, сейчас она взлетит на воздух вместе с этим домом, потому что… - Это, - сквозь зубы цедит она, - не смешно! - Да это пиздец смешно, - прорывает его, и он, конечно, ржет, как и ожидалось, и Женя не может сдержаться – она ржет вместе с ним. - Какая вообще разница, - говорит он, отсмеявшись, - сколько там тебе исполняется. 28? - Я убью тебя, - багровея, сообщает Женя, и все-таки срывается с места, со всей силы впечатываясь ему в грудь, - убью, воскрешу, и убью еще раз! - Прямо, - перехватывая ее поперек талии, и затаскивая к себе на колени, добивает он, - как в твоем всратом аниме. Женя ерзает, но больше для солидности, потому что на самом деле в глубине души она знает, что добивалась именно этого, и даже больше: Женя с удовлетворением ощущает руку, нагло лезущую под халат, и мстительно радуется, что не надела… - Твоя мать, - на ухо ей говорит он, - не должна приехать? Не получится, что она заявится, а у нас здесь… - Не получится, она на два дня, - мотает головой Женя, и не сдержавшись, все-таки выдает, - ты ушел. Утром. Обычно ты не уходишь. Обычно… - Блять, - хмыкает он, - вот оно что? Вот, значит, в чем дело… - Не в этом, - вспыхивает Женя, облизывая губы, - просто это было странно… Ты издеваешься? Он издевается, Женя знает это точно, потому что его ладонь едва касается внутренней стороны ее бедра, и это просто невыносимо. - А что, - говорит он, - чего-то хочешь? Скажи, чего. Женя, кажется, багровеет до кончиков волос, потому что он совершенно точно издевается; она вскакивает, как ошпаренная, поправляет халат, и сваливает, потому что она не идиотка, она не будет вестись на все это, эти провокации не для нее, это все… - Пошел ты к чертовой матери, - ругается она, отпихивая его от себя, - это! Гостиная! Мамин диван! - И что? Мамин диван против? - Да! - Смотри, - объясняют ей, укладывая ее на живот, - не против. Он удобный. Мягкий. Женя утыкается лицом в подлокотник, хватаясь за него, чтобы уцепиться, и уползти, когда халат на ней бесцеремонно задирают, и больно кусают прямо за… - Ты совсем озверел! – взвизгивает Женя, но затихает, как будто эта вспышка послала импульс к ее мозгу, и она успокоилась, наконец. Женя не видит, но прекрасно понимает, что происходит, и ее воображение делает ее еще более уязвимой; она чувствует прикосновение его губ на пострадавшем месте, чувствует, как он втягивает кожу, мучает, разминая, разводя ее бедра, а потом все-таки отвечает, отрываясь на мгновение. - Совсем. Всегда хотел оставить богине засос на жопе. Женя хочет что-то сказать, но уже не хочет, потому что он опять делает это, то, от чего ее за долю секунды накрывает взрывоопасной смесью стыда и болезненного, мокрого, прошибающего до глубины кайфа, Женя ерзает, шире разводя ноги, упираясь коленями в плотную обивку, и громко, рвано стонет в подлокотник; ей кажется, это самое странное чувство на земле, ей хочется одновременно и прекратить его, потому что этого слишком много, и продлить, потому что это слишком круто, потому что она так отчетливо чувствует каждое легкое движение его языка, и так остро – каждое жесткое, настойчивое, ей кажется, что ее в буквальном смысле сейчас сожрут, и от этой мысли ощущения становятся еще ярче. Когда она кончает, ей не дают прийти в себя ни секунды, ее просто переворачивают на спину, прижимают колени к груди, и наполняют, наваливаясь сверху. - Потерпи, малышка, - шепчет он, прижимаясь губами к уху, и как-то нервно, рвано гладит ее влажную от пота шею, - я знаю, неприятно… - Приятно, - перебивает Женя, потому что это действительно, - очень приятно. Я не могу… У меня ноги сводит, как. Второй раз всегда… Она не знает, как вообще решается на все это, она не любит об этом говорить, но ее несет, ей кажется что она может сказать, ведь он говорит, значит и она… - Сначала, - почти хнычет она, - подаваясь бедрами навстречу, - слишком, да. Как будто знаешь… Нерв. А потом… - Пиздец, - говорит он, чуть сбиваясь с ритма, и меняя угол, - пиздец. Ты подарок. Тебя можно как угодно. Сколько угодно. Женя не видит себя со стороны, но в какой-то момент ей кажется, у нее закатываются глаза, и где-то примерно в этот момент она выдает что-то очень и очень странное. - Я, - говорит она, облизывая сохнущие губы, - я, мне кажется, что я тебя… Женя не помнит, договаривает она, или замолкает, а если и договаривает, то что именно, она помнит только, что потом он как-то странно смотрит на нее, потом они долго лежат, и она жмется к нему, и это все кажется ей таким странным сном, сюром: ее дом, гостиная, телевизор, мамин диван – все по-прежнему, все такое же. Только она, как будто, совсем другая.