Перезагрузка

В какой-то момент своей жизни Женя вдруг совершенно определенно понимает смысл фразы «подсесть на ощущения». На самом деле, когда она впервые слышит ее от Стаси, она даже обижается: она уверена, что не похожа на ТУ девушку, на ТАКУЮ девушку, она уверена, что она никогда не будет, поэтому… В какой-то момент своей жизни, Стася, в свою очередь, сталкивается с внутренними проблемами, и увлекается психологией, но увлекается ей в забавной, свойственной многим пользователям сети, поверхностной манере – не особенно отличая ее от психиатрии, не вдаваясь в нюансы, фактически, хапая по верхам. В какой-то момент своей жизни, Стася, как и многие глубоко неуверенные в себе люди, увлекшиеся психологией, начинает самоутверждаться через непрошенные попытки «вылечить» всех окружающих. В какой-то момент они с Женей схватываются, и это почти смертельно: Стасе необходимо доказать ей свою правоту, как необходимо доказать свою правоту любому человеку, который сам сомневается в верности собственных взглядов, а Женя не хочет быть подопытным кроликом, а еще – решительно не согласна с формулировками, потому что по правде говоря, формулировки звучат просто чудовищно. - Ты такой не была, - в один из походов по магазинам, говорит ей Стася, придирчиво оглядывая яркий, кричащий топ, - ты такой не была! И ты будешь говорить мне, что он на тебя не влияет? - А ты, - под нос себе бубнит Женя, - можешь вообще говорить о чем-нибудь другом? Что за больной фанатизм? Он тебе не нравится, но ты постоянно тащишь его в наши разговоры. Это странно. Это стремно. - Стремно, да? – морщится Стася, указывая пальцем на топ, - а знаешь что еще более стремно? Это – не ты. - Да что ты, - говорит Женя, останавливаясь, наконец, и пристально глядя на подругу, - ну давай, гуру психологии, доктор Фрейд, или кто ты там у нас сегодня, открой мне глаза! А кто я? Что я? - Ты, - тянет Стася, и ее строгое, четко-вылепленное лицо на мгновение искажает гримаса серьезного умственного напряжения, - ты – это стиль. Изысканность. Утонченность. Парижский лоск. А не вульгарная тряпка, и… Ты что, смеешься? Женя не смеется, Женя хрюкает, зажимая рот ладонью, она не может удержаться, она понимает, насколько это некрасиво, понимает, что сама задала вопрос, она все понимает, и все равно говорит: - Что за хуйня? - Извини пожалуйста? - Ты сейчас говоришь… Как бабуля, - сквозь смех выдавливает Женя, - причем даже не моя бабуля! Моя бабуля говорит, я круто выгляжу, просто огонь… - С каких пор, - глядя на нее с непроницаемым лицом, цедит Стася, - твоя бабуля – это полуграмотный гопник в тюремных партаках, который зачем-то шлет тебе фотографии члена? Чуть позже Женя, конечно, понимает, что эта отповедь была призвана оскорбить, но это случается позже. Пока Женя просто сгибается пополам, крепче прижимая к себе злополучный топ, и скулит от смеха, она чувствует, как из глаз у нее катятся слезы, но ничего не может с собой поделать, ее просто колотит, она снова и снова прокручивает в голове услышанное, и снова и снова хрюкает от смеха. - Он не шлет, - задыхаясь, начинает она, - мне… А, ой, бля, ахахахахахаха, ну да, было, ну и что? Стася смотрит на нее сверху вниз с видом оскорбленного достоинства, и от этого ее вида Жене хочется ржать еще сильнее. - Это не тюремные партаки, - немного успокоившись, объясняет она, - это вообще-то стикеры, между прочим, очень прикольно, там даже есть слон, который сам сосет себе… - О боже, Медведева, нет… - Хуй! - Пожалуйста! – рявкает Стася, - я не хочу, не хочу, не хочу знать такие подробности, это ужасно, как и то, что он шлет тебе такое… - Можно подумать, - закатывая глаза, выдает Женя, - я без фотографий не видела. - У тебя что, поехала крыша? Я не хочу обсуждать с тобой ваши… Ваши… Я даже не знаю, как это назвать! Но уж наверное, он не устраивает тебе ужинов при свечах, с лепестками роз… - У меня поехала крыша? – снова хрюкает Женя, и отчего-то моментально приходя в себя, очень серьезно говорит, - слушай, это не смешно. Какие свечи, какие лепестки? Почему ты прицепилась к этим фотографиям, это нормальная часть жизни, если ты не знала, я вот раньше не знала, а сейчас знаю, и я, знаешь… Счастлива? Я, наверное, никогда не чувствовала себя такой красивой, если хочешь, как в этих вульгарных тряпках, и слушай, ну, это я! Это – я, настоящая. И мне обидно слышать от своей близкой подруги все это, мне обидно, что ты обесцениваешь мои чувства к человеку, который… - Мне обидно, - перебивает ее Стася, - что ты не понимаешь, что попадаешь в ловушку. Это психологическая манипуляция, абьюзер подсаживает тебя на ощущения, и ты попадаешь в полную зависимость… - Ты что, цитируешь мне инстаграм-аккаунт по самодостаточности? – взрывается Женя, - я три с половиной года приходила домой, и думала: охуенный вечер, а не вздернуться ли мне на люстре, а теперь, когда я перестала, наконец, ты говоришь мне о каких-то манипуляциях? Может, это ты манипулируешь мной, может, ты просто завидуешь, что я начала жить, а ты – нет? Ты хочешь, чтобы и я продолжала рефлексировать, вспоминая дела давно минувших дней, вместо того чтобы – о боже мой, какая трагедия – весело трахаться с… как ты там его назвала? С полуграмотным гопником. По крайней мере, он принимает меня, а не правильную приличную леди, которую мне осточертело изображать, хорошо? - Прекрасно! А ты могла бы поддержать меня, вместо того чтобы раскладывать по полочкам… - Вот в чем дело? Раскладывать по полочкам тебя нельзя, а меня – можно? – хмыкает Женя, и медленно качает головой, - раньше я думала, что такие подруги бывают только в сериалах. Знаешь, которые злятся, когда ты раскрываешься иначе, потому что сами пока не смогли. А теперь вот ты оказалась такой подругой. Они оплачивают покупки молча, молча выходят, и только спустя минут десять Стася, наконец, решается заговорить. - Мне просто странно, - медленно, явно более тщательно подбирая слова, выдает она, - странно видеть тебя другой. Мне не хочется, чтобы ты себя потеряла. - Опять философия? - Не опять… Просто ты всегда была другой, мечтала о другом, тебе нравились другие мальчики, все эти твои к-поп ребята, аниме-парни, знаешь, и… Мне всегда казалось, что рядом с тобой должен быть достойный человек. - Достойный человек, - будто пробуя слова на вкус, эхом повторяет за ней Женя, - а что это значит, достойный человек? Достойный чего? - Интеллигентный, - словно не слыша ее, словно сама с собой продолжает рассуждать Стася, - образованный, порядочный, тонкий. Разбирающийся в искусстве. Знаешь, такой… Джентельмен. Он не производит такого впечатления. «И слава богу», - хочется сказать Жене, но вместо этого она говорит другое: - А какое? Какое впечатление он производит? - А я не знаю, как сказать прилично, - останавливаясь вдруг, и разворачиваясь к ней, признается Стася, - от него прет чем-то… Знаешь, провинциальной нахрапистостью. Хамоватостью. Как будто у человека атрофировано чувство стыда. Нет, я все понимаю, он бы и не вылез иначе, это есть у них у всех, но в нем как-то особенно… А еще, знаешь, я читала что детдомовские дети умеют адаптироваться, видят окружающих насквозь, и с маленького учатся манипулировать… - Еще, - говорит Женя, внимательно глядя на подругу, - вот ты сказала все это, но я не вижу плохих черт, только твой собственный Питерский снобизм. Но еще что-то, да? - Блядство, - выпаливает Стася, и осекается, - не знаю, как это объяснить, это даже не о том, что он тебе изменяет, или изменит, или… Просто знаешь, есть такие люди, у которых это в чертах лица. В движениях. Похотливость. Даже когда они не стараются, это есть. Как прошивка. Девушки на это ведутся, а потом их обманывают, потому что для отношений такое не подходит. Но на это подсаживаешься. Я читала… - Мне кажется, - все так же внимательно глядя на подругу, говорит Женя, - или ты бы тоже повелась? Только тебе не предложили. И теперь ты стараешься высмеять меня. Высмеять нас. Знаешь что? Я тебя услышала. Ваш отзыв важен для нас, ага. Сделай мне одолжение, не обсуждай со мной больше это тему. Иначе мы можем поссориться. Стася поджимает губы, и выдает односложное: - Дело твое. *** В какой-то момент своей жизни Женя вдруг совершенно определенно понимает смысл фразы «подсесть на ощущения». Это понимание приходит к ней внезапно, обухом бьет по голове во время проклятого номера, когда никакого понимания, кажется, и быть не может, потому что Женя словно отрубается: ее тело, закаленное годами нещадных тренировок, двигается на автомате, выполняя положенную программу, но она не замечает этого из-за захлестнувших ее эмоций, и это еще одно не открытие, но признание. «Это эксгибиционизм», - обреченно думает Женя, вся превращаясь в мурашки на своей коже, она не хочет думать о том, как он на нее смотрит, но она может думать только об этом, и в следующий момент она вся превращается в раскаленную спицу, приступом острой боли и удовольствия проживающую ее между ног во время очередной поддержки, Женя как никогда сильно ощущает сейчас свою беспомощность, ей кажется, что если он отпустит ее, она умрет – не только в физическом смысле, ей кажется, что она проросла в него корнями за эти странные месяцы недолюбви и передружбы, она действительно подсела на ощущения, и кажется, это лучшая зависимость в ее жизни, это дар и проклятие одновременно, а она слишком поэтична для человека, которого подхватывают на руки, чтобы уложить на стол посреди зала, полного людей. «Они все», - думает Женя, сметая инвентарь, - «они все сейчас – одна большая Стася. Смотрят, и думают, как я попала. Думают, что это не я. Потому что я им не нужна. Потому что я никогда не была им нужна. Они даже меня не знают» Еще Женя знает, кто ее знает, кто знает именно ее, несмотря на все баррикады, которые она старательно воздвигала, которые год от года крепли, и рассыпались пеплом, Жене кажется, что ее возбуждение стало настолько густым, что его можно пощупать, она откидывается на холодную поверхность, хватая ртом воздух, и прикрывает глаза, представляя что было бы, если бы они были одни, если бы никого вокруг не было, она чувствует наглые губы на своей шее, и злится, потому что они договаривались без этого, это лишнее, но на самом деле нет – она не злится, она просто хочет злиться, и… Женя забывает последовательность движений, она только чувствует, что ее направляют, а еще в какой-то момент она вдруг ощущает его ладонь у себя между ног, на долю секунды, но этого хватает, чтобы разряд прошил ее насквозь, а дальше Женя уже не помнит ничего; дальше она делает все на автомате, на автомате кланяется, не успевает задуматься, когда ее целуют – не слишком откровенно, но слишком для всех, и Женя даже не успевает понадеяться, что это вырежут к чертовой матери, потому что именно сейчас Жене так чертовски по-е-бать. Это волшебное «поебать» приживается внутри нее очень хорошо, она совершенно искренне, с живым восторгом принимает комплименты насчет секса, ее все еще долбит смесь адреналина и не до конца схлынувшего возбуждения, а еще она привычно чувствует себя объектом процесса, девочкой, над которой трудятся, которую ублажают, удовлетворяют, Женя крепче сжимает бедра, коленями ощущая его ладонь, и Женя даже не думает сопротивляться, потому что это ее законное место, это ее безопасная зона, Женя сдвигается так, чтобы спрятаться ему за спину, и практически теряет нить рассуждений, в голове Женя проскальзывает еще идиотская мысль: «мое», и она жмется крепче, сознание Жени не специально, но на автомате рисует картины того, что уже произошло, и что еще произойдет, от этого по телу проносится новая волна дрожи, и Женя жмется еще ближе, и еще – хотя, казалось бы, быть ближе уже невозможно, это неприлично, но Жене плевать на приличия, Жене хорошо. Во время вью он привычно сводит все в шутку, и Женя благодарна, она вставляет перл про мать и пятнадцать минут на автомате, даже не задумываясь о том, что это превратится в мем, но сталкивается с осознанием только в коридоре. - Пятнадцать минут, значит? – говорит он, как-то слишком спокойно рассматривая ее. - Ты сам сказал, - ссылается Женя, - помнишь, на «замутим бьюти»? Вот. Ты сам сказал. Я не виновата. - Ага, - кивает он, все так же глядя на нее, - конечно. - Что? - Ничего. - Нет, что? - Ничего, - пожимает он плечами, - я не о том. Ты просто другая. Совсем. Не такая, как в самом начале. Вроде и та же, но другая. - Ага, - заторможено кивает Женя, и спрашивает, боясь услышать ответ, - а какая? Лучше, хуже? - Что значит, - хмурится он, за талию притягивая ее к себе, - лучше ли хуже? Что за херня? Это просто ты. Но тогда ты вся была внутри. А теперь снаружи. Ты живая. - Это вульгарно? – сама не зная, почему, выпаливает вдруг Женя, - вульгарно, да? - А это как? Как не нравится злым серьезным теткам? Наверное, - хмыкает он, пожимая плечами, и ведет ладонью ниже по ее спине, в конце концов, совершенно откровенно сжимая зад, - настоящая. Это охуенно. А как там они это называют… Меня не ебет. - Ага, - говорит Женя, и на этот раз она говорит совершенно искренне, - представляешь, я только что поняла, что меня тоже. Вообще не ебет. Совсем. - Мы поедем? - Поедем. - Так поехали? - Поехали. - Идем? - Ага, - кивает Женя, через силу отстраняясь, - идем. Все, идем. Ага.