Перезагрузка

В какой-то момент Женя думает, что все не может быть слишком радужно всегда, потому что они, все-таки, реальные люди, живые люди со своими особенностями и привычками, корректировать которые друг под друга будет сложно. Она получает ту оплеуху абсолютно незаслуженно, и это не сцена ревности, это сцена… Честно говоря, она даже не знает, как это назвать. Он просто приезжает за ней в кино, как будто это нечто само собой разумеющееся, хотя она не просила его об этом, она даже и не думала обсуждать это, потому что это чушь, он просто в очередной раз обставляет все так, словно повести себя иначе не мог, словно так сложились обстоятельства, а она зачем-то идет на поводу, как загипнотизированная, как будто она обязана, как будто она сама считает, что обязана. Крис вежливо кивает, и Женя думает, что эта выучка – результат горького опыта, Женя всерьез задумывается, должны ли ее друзья вообще проходить через такое, и если да – почему, как она вообще должна им объяснять… В машине помимо него сидит еще кто-то, Женя не знает его, поэтому просто здоровается, и отворачивается к окну, проклиная себя за то, что оставила дома наушники, изо всех сил стараясь отвлечься от обрывков беседы, явно не предназначенных для ее ушей. - Мы едем не домой? – только раз влезает она, краем глаза ловя заинтересованный взгляд парня, - сегодня выходной, вообще можно… - Не домой, - коротко бросает он, и снова, обращаясь не к ней, говорит про какого-то Сережу-хуесоса, из-за которого кто-то присел на очко, и если он сам не пойдет навстречу, то… Женя снова отворачивается к окну, и до боли закусывает губу, в носу у нее начинает предательски щипать от осознания ситуации, от осознания собственного бессилия, и хуже всего – это она понимает крайне отчетливо – тот факт, что она сама на это идет, она сама с радостью все это позволяет. Фактически, она не может даже объяснить себе, о чем именно идет речь, просто моментами плата за общее ощущение комфорта кажется ей слишком высокой, моментами ей начинает хотеться определенности, моментами она думает о том что он, на самом деле, еще даже не сказал ей ничего напрямую, а ведь между ними было так много всего, так много разговоров, и никакой конкретики… Женя с ужасом думает, что конкретика была – от нее, а он как будто принял это молча и благосклонно, как принимал все в этой жизни, как принимал чужую любовь и чужую ненависть, с каким-то чудовищным, практически философским спокойствием, которого и сам не осознавал, как не осознают талант истинно талантливые люди, потому что это не результат кропотливого труда, а данность. Пока они едут, Женя прокручивает в голове все моменты которые были, все, что она видела, все нюансы его отношений с людьми, она словно пытается снять с себя розовые очки и честно, беспристрастно посмотреть на человека, с которым легла в постель раньше, чем услышала от него главные три слова – опрометчивость, ранее немыслимая для такой, как она, немыслимая для нее, пугающая… Это задача тяжелая, практически неподъемная для нее, но Женя старается, глядя в одну точку за окном, в которой беспрерывно сменяется городской пейзаж, Женя вспоминает все его маски, ужимки, ежесекундно меняющееся настроение, фасад, который возомнившие себя проницательными и мудрыми, люди воспринимают как отражение внутреннего мира, Женя с ужасом думает о том, насколько сама она устроена проще, насколько она прямолинейнее, насколько четче выражается ее собственная любовь, и ее собственная ненависть, насколько она более ранима, и как легко ее ранить теперь, когда она открылась миру так, как не открывалась никогда, как все это мучительно трудно для нее, и как легко для него; Женя думает о том что все это закономерно, если принять во внимание обстоятельства их взросления, но эта закономерность не делает все проще и понятнее; Женя думает о том, что не понимает даже, что он к ней чувствует, она прогоняет в памяти обрывки его восторженных интервью, где он непривычно доброжелательно распаляется о том, как не хочет принадлежать никому, Женя припоминает ремарки о каких-то трех девушках, Женя даже вспоминает про секс в общем доме, и с неприятным поражением осознает, что это почти наверняка была не Юля – что вообще Юля могла там делать? Это мог быть кто угодно. Женя вспоминает Диану, не дословно, но в общих чертах, разговоры о том, что он умеет нравиться, и даже больше, Женя вдруг с каким-то ясным и одновременно темным потрясением открывает для себя то, что уже тогда лежало на поверхности – она говорила все это не из злости, точнее из злости, но не назло, она просто все еще не смирилась с тем, что ее отставили в сторону, она не пережила это, как не пережила и его бывшая, которой, судя по всему, не особенно смущаясь наставляли рога потому что они не сошлись… темпераментами? Потому что она делала что-то, потому что нужно, а он привык, чтобы его хотели. Женя прижимается лбом к стеклу, и думает о том, что она хочет, но разве это гарантия? Гарантий не существует, их просто нет, а еще – он много врет на своих интервью, но слова о том, что он не хочет принадлежать кому-то одному слишком сильно похожи на правду, они будто транслируют его отношение к жизни, его внутреннюю глубину, до которой он никого не допускает, и ужасающую многих внешнюю легкость, которая призвана скрывать реальное положение вещей. Женя закрывает глаза, и медленно сглатывает, она пропускает сквозь себя все эти пласты осознания, она вдруг четко и ясно понимает, что наверное, впервые в жизни захотела разобраться в душе другого человека, захотела искренне, не по принуждению, не из необходимости, но жизнь почему-то повернулась так, что именно с ним это не сработает. Женя знает, Женю всегда учили, что за все, что мы получаем в этой жизни, мы платим определенную цену, и теперь Женя думает, не высока ли ее цена: получив легкость, в кои-то веки ощутив себя живой и свободной, позволив себе открыться на все сто процентов, открыть саму себя, ту себя, что всегда пряталась под слоем пыли и обязательств, она не знает, что вообще послужило его мотивом, в чем его интерес, есть ли там вообще интерес более значительный, чем маленькая скромная девочка с развратными глазами, девочка, из которой интересно вытащить наружу все ее подводные камни, отполировать их, чтобы они засияли… Может ли оказаться так, что когда последний камень покинет дно, он просто потеряет интерес, и пойдет дальше, собственнически обнимать за шею еще одну Диану – да, она пересмотрела слишком много старых фото, чтобы не знать об этом, учить еще одну Юлю жить своей жизнью, не слушая взрослых, исследовать еще одну Женю, которой кажется, что жизнь остановилась, пинать ее, пока не оживет, чтобы… …Жене кажется, что она совершенно загоняется, дает волю каким-то нездоровым фантазиям, которые не имеют ничего общего с реальностью, но ее подсознание смеется над ней, потому что оно знает верные ответы; Женя думает о том, как можно и как нужно назвать то, что она сама к нему испытывает, слишком глубокое для банальной страсти, слишком острое для уважения, слишком быстро возросшее на песке – для любви. Женя отчаянно не хочет признаваться себе, что дело совсем не в сроках, что такое может случиться буквально в секунду, Женя почему-то вспоминает ту цитату о любви, которая поражает словно молния, финский нож, ей тут же кажется, что они слишком юны для этого, для таких трагедий, но подсознание снова давит на нее, подсказывая, что у этого нет возраста, нет границ, нет никаких ограничителей, это всеобъемлющая штука, которая не щадит никого, и если она хотела этого избежать, то ей, зависимой, легко увлекающейся, обреченной всю жизнь искать вокруг себя примеры и авторитеты, бежать нужно было уже очень давно, или бежать, или выстраивать вокруг себя стену, не пуская в собственную душу никакие большие голубые глаза, как бы не хотелось, потому что она, кажется, попалась на крючок уже тогда, она переоценила себя, недооценив его, она совершила главную ошибку всех женщин мира, уверенных в собственной исключительности, в том, что рядом с ними он изменится; и она могла тысячу раз повторять Ане, что не ждет этого, но это не изменило бы иронии судьбы – конечно, она ждала. Не изменений даже, но другого, особенного взгляда на нее. Теперь, когда Женя бросает лучшего друга, ради того чтобы поехать с ним к черту на кулички в компании какого-то очередного его дружка, не вызывающего никакого доверия, Жене уже не смешно, Жене уже не страшно, Жене даже не обидно и не больно – а будто все вместе, ее словно выворачивают наизнанку, она сжимает зубы до скрипа, и открывая глаза, осознает, что по щекам течет. Они все еще обсуждают что-то, и Женя открывает рот, чтобы прервать дискуссию, но просто делает глубокий вдох. На самом деле, сейчас ей снова хочется стать Скарлетт, которая просто подумает обо всем завтра, но она не может, и это самое мучительное из всех открытий. Мучительнее была бы только правда, которую он никогда не скажет ей в лицо, потому что, кажется, этой правды у него нет. Скорее всего, он вообще не считает, что что-то на свете может быть однозначной правдой. На все ведь можно посмотреть с разных сторон.