Перезагрузка

- Ну как, - говорит Женя, хитро щурясь, потому что лучшая защита – это заблаговременное нападение, - голова не болит? Сушняк? Провалы в памяти?.. - Что, - медленно тянет он, отрывая голову от подушки, - хочешь забрать назад все признания, и сказать еще, что надо сделать вид, что ничего не было? - Дурак, - морщит нос Женя, по ходу пробуждения с удивлением ощущая, насколько все действительно перевернулось с ног на голову, насколько ей, на самом деле, комфортно, если не включать в своей голове радио из голосов престарелых фанаток, рассуждающих о приличиях, нравственности и возвышенной любви, насколько она сама – в моменте, насколько точно она влилась во все это, - ты – дурак. - Новость дня, - хмыкает он, взъерошивая волосы, и смотрит на нее – снова, этим внимательным нечитаемым взглядом, от которого все тело мгновенно покрывается мурашками, - ты красивая. Особенно с утра. - Особенно с утра? – кривится Женя, потому что в определенном смысле это звучит как издевательство, - я не умытая, у меня на голове гнездо, и я… - Ты красивая, - уверенно повторяет он, тянет руку, и заправляет ей за ухо прядь, несмотря даже на то, что нужды в этом нет – она не мешает, - по тебе всегда видно с утра, как ты спала. Когда злая, сонная, когда вот такая… - Какая? – говорит Женя, чувствуя, как щеки понемногу начинают алеть, - может, я и сейчас злая. И сонная. Может, не выспалась… - Нет, - не отводя взгляда, спокойно продолжает он, ладонью подцепляя ее под подбородок, и большим пальцем оглаживая щеку, - нет, сейчас не сонная. И не злая. Сейчас ты такая кроха, такая теплая, размякшая… Сразу понятно что ночью было хорошо. - Ну да, - против воли, дразнится Женя, и он шутливо хмурится, тут же наваливаясь на нее сверху. - А что, - подгребая ее под себя, смеется он, - было плохо? Книга жалоб и предложений, можешь написать, что не так… - Какая всратая шутка, - говорит Женя, и все равно прыскает, ухватывая за хвост чувство эйфории и легкости, чувство освобождения, которое настигает ее после их ночного разговора, - я вообще не понимаю, почему я каждый раз так ору с твоих шуток, ты же ужасно шутишь… - Я охуенно шучу. - Ты ужасно шутишь! - Хорошо, я шучу ужасно. - Тогда почему, - упираясь ладонью ему в грудь, с серьезной миной продолжает Женя, - почему я все-таки ору? - Любишь поорать, - скалится он, и наклоняясь к ее лицу, трется носом о ее щеку, - ты громкая. - Ты… - Мне нравится, - перебивает он, сползая губами к уху, и мягко прикусывая мочку, - это самое крутое. Ты во всем такая. Громкая. Знаешь, как будто бы… Можешь покорить мир. - Вообще-то, я покоряла мир, - по инерции вставляет Женя, - дважды! - Не о том, - с влажным звуком оставляя в покое несчастное ухо, говорит он, - это не то, я не о том, я о… Как будто бы ты можешь быть как я. - Невыносимой и наглой? - Везде, - серьезно отвечает он, и приподнимается, нависая над ней, опираясь руками по обе стороны от ее плеч, - вот эти наши вью, все это… Огонь, конечно, куча просмотров, все класс. А вот прикинь как было бы… Если бы ты была везде, сама. Как они бы устали видеть тебя, как меня… - Не смешно! - Я не смеюсь. Представь что ты такая… Телочка… - Дань… - Телочка. Такая, знаешь… Все хотят, соска, малышка на миллион. Не, - он делает гадкую гримасу, и мерзким голосом парадирует кого-то, - первая леди ФК, не… Вот это все. В парандже до пят… - Паранджа – это… - Похуй, - выдыхает он, наклоняясь над ней ниже, и лбом прижимаясь ко лбу, - ты поняла, о чем я. Ты же, типа, воплощение их несбывшихся надежд. Как будто ты проиграла олимпиаду, и ушла в монастырь. В какой-то момент сердце Жени совершает кульбит, наверное, именно в этот, и она собирается зажмуриться, словно от пощечины, но удивительное дело – ничего не происходит, небо не падает на землю, и… - Повтори еще раз, - просит она, - повтори. - Похуй? – вздергивает он бровь, и Женя агрессивно мотает головой, - воплощение наде… - Про олимпиаду, - твердо просит Женя, – повтори еще раз. - Так и есть. Как будто ты себя закопала, и получилось что в… во сколько там? В семнадцать, восемнадцать лет? Вся твоя жизнь – это как воспоминания. Про прошлую. Как будто бы она не только начинается, и у тебя там впереди все, дохера разных проектов, шоу, я… - Ты? - Я, - легко кивает он, - или не я, ты же встретила бы кого-то, может, не такого горячего… А ты надела нарядную ночнушку, и… - Ты долго будешь вспоминать? - Пока ты не сожжешь. Этот пиздец. Пиздец! - Она мне напоминает… - Она напоминает эту херь, в которую заворачивали покойников… - Ты дебил? - Долбаеб! И ты надела нарядную ночнушку, и страдала, вон, с армией фанатов. Это застой. Помнишь, ты говорила, подписки не растут? Потому что нет свежего мяса. К тебе уже пришли те, грустные девочки которых не очень любят, еще те, кто женит тебя с тренершей… - Боже, откуда… - Кто такой Этери? – снова делая мерзкий голос, выдает он, и кривится, - знаешь, сколько этого говна под нашими эдитами? Ты ж бля, ты символ того что в жизни нет справедливости. Символ хуйни. Для теток, которые вспоминают молодость. Старшеклассниц, с которыми отказался танцевать красивый мальчик. Счастливые люди, молодая кровь не пойдет за этим, им нужна ты такая, какая есть… - Ты обосрал моих фанатов? - Обосрал фанатов Евгении, которая борется, нормальным не нужна борьба. - А что, - уже совершенно серьезно, отпуская попытки его зацепить, говорит Женя, потому что в этом явно есть что-то… - что им нужно? - Я же говорю, ты. Такая, какая есть. - А какая я есть? – выдает Женя, и тут же прикусывает язык, потому что это звучит и как флирт тоже, но он, кажется, слишком увлечен хитровыебанной идеей, чтобы обращать внимание, и Женя думает что если в нем и есть страсть к ней, как бы пафосно это не звучало, страсть к чему-то другому ее явно превосходит. - Ты – классная, вайбовая, - не замечая ее заминки, говорит он, явно садясь на любимого конька, - знаешь, бывают такие пиздец скучные люди, прям фуу, прям не о чем и ни о чем, и вот им куча пиарщиков выдумывает образ, как надо, что… Это херня, конечно. Вот у меня была цель, чтобы они меня любили, на меня дрочили, чтобы их эмоции вызывал я, и я просто делал что хочу именно я, но такое, что их зацепит. Ты тоже можешь так. Не прикидываться правильной девочкой в костюме тети, а просто быть собой, вот какая ты, какая ты со мной, когда перестаешь нудеть… - Нудеть? - Думать. Ты думаешь, как показать им то, что они ждут, даже если в тебе этого нет. А надо думать, как показать им себя так, чтобы они хотели еще. Плевались, орали там, злились. И смотрели, смотрели, смотрели… - Звучит как не про меня. - Потому что ты не пробовала. Представь, знаешь типа… Ммм… Вот проснулись они утром, а твоя голая жопа на обложке какого-нибудь журнала для дальнобойщиков, фигуристка опустилась! - Моя жопа? – хрюкает Женя, - ты больной. У меня не то чтобы есть жопа… - Будем искать жопу? – перебивает он, и Женя ежится, потому что глаза у него горят нездоровым энтузиазмом, - найдем, погоди, ща… Призер олимпиады, и прикинь… Жопа. Это был бы такой разрыв… Ну ты помнишь, как орали после премии, там падение нравов, про пидораса, пропаганда всякой хуйни… - Ты – гомофоб! - Чего? Я не сплю с мужиками… - Нет, ты гомофоб, это значит, что ты предвзято относишься к геям, и… - Я не отношусь к геям, - резко напрягается он, и брезгливо морщится, - никак. Что за хуйня? - Боже, - снова хрюкает Женя, и закрывая лицо руками, смеется, - у тебя иногда манеры, знаешь… Как будто ты вчера в Чертаново пил пиво с местной быдлотой, и как я вообще с тобой связалась… - Вот загадка, - хмыкает он, и вдруг, совершенно неожиданно, оглаживает ладонью ее дрожащий от смеха живот, заставляя замереть, и успокоиться, - вообще так и есть, малышка. Считай, ты связалась с быдлотой. Не стыдно? - Ты долго будешь меня попрекать? - Ну так. Так вот они после премии орут до сих пор. Подорвались. Ты тоже можешь подорвать, такое, знаешь как… Девочка выросла. - Ты что, - подозрительно щурясь, спрашивает Женя, - ты что, ты хочешь, чтобы я снялась голой? Ты хочешь, чтобы все посмотрели, да? Это какой-то прикол… - А ты? - Я – что? - А ты хочешь? - Чтобы все посмотрели? - Чтобы все увидели, что ты охуенная, - просто констатирует он, и Женя каменеет, потому что ракурс разговора опять смещается, а его рука на ее животе начинает казаться ужасно тяжелой и обжигающей, - что ты ну… Не девочка в платье с розами. Не, это круто, мне понравилось, ты помнишь, но вообще… Это был бы такой разрыв… Тебя бы буквально растащили все, хайп… - Чтобы все увидели меня голой, - уточняет Женя, пристально глядя на него,- куча мужиков, которые, ты говорил, все меня хотят, да? Ты точно… нормально себя чувствуешь, это точно ты? - Это – я, - кивает он, и громко сглатывает, окончательно меняя плоскость интересов, переводя взгляд на ее грудь, - просто смотри, смотри на себя, ты же такая… - Какая, - в тон ему шепчет Женя, и ерзает, потому что все тело словно снова сводит судорогой предвкушения долгого, пьянящего утреннего кайфа, - обычная… Теперь Женя откровенно лукавит и откровенно флиртует – она сама, может, и считает себя обычной, но в то же время прекрасно знает, что он с этим не согласится, что он начнет ее… - Нам надо искать жопу, - откидывая одеяло, очень серьезно говорит он, но губами почему-то касается ее шеи, судорожно бьющейся жилки, мокро спускается к разлету ключиц, языком щекочет впадинку между ними, мягко, но уверенно сжимая, массируя грудь, и Женя моментально забывает обо всем, что еще хотела сказать, спросить, возразить. Женя рвано, горячо дышит, пальцами зарываясь ему в волосы, и ловит за тонкий хвост мысль о том, как ей хорошо, какая она красивая, как на нее могут смотреть многие и многие, и думать об этом, завидовать, злиться, восхищаться… Он ей восхищается, это совершенно точно нечто подобное, какая-то из тех форм восхищения, какие обычно свойственны только мужчинам, он ей восхищается, и… - Это такой прикол, да, - сквозь рвущийся стон, говорит Женя, когда влажные губы невесомо скользят по ее животу, делая кожу еще более чувствительной, - хочешь, чтобы все смотрели, какая я, и думали что… Там же… Ты… Ах ты… - Лежи, - коротко хмыкает он, - потом додумаешь свое… У нас утренний десерт. - О боже, блять, - начинает, было, возмущаться Женя, но возмущение моментально сгорает в атмосфере, когда его рот оказывается там, куда и стремился, - о боже, да, да… - Ага, - отрываясь на секунду, и тут же широко проходясь языком по самому уязвимому, чувствительному месту, язвит он, - боже. Какая ты сегодня… Женя не дослушивает, какая она, потому что он возвращается к своему занятию, а она – к своему, потому что в доме, помимо них, явно есть люди, потому что они и так, наверняка, побеспокоили кого-то ночью, и… Думать становится сложнее, и Женя плюет на эту хрень, прикусывая запястье, и шире разводит ноги, в этот момент она будто становится квинтэссенцией всего возможного кайфа, одним маленьким сгустком удовольствия, а остальное… Остальное перестает иметь значение здесь и сейчас.