Перезагрузка

Последнее выступление выходит максимально неловким и максимально смешанным, хотя бы даже потому что итоги им сообщают заранее, и это становится новым элементом игры, еще одной деталью шоу, которое, кажется, осточертело им обоим. Женя гонит от себя мысль о том, что оно осточертело ему, а ей осточертело чувствовать это всем своим нутром, и хотя он, несмотря на все это, ведет себя максимально прилично, радушно, показательно довольно улыбаясь, Женя как никто другой знает цену этих улыбок. Однажды он сказал ей об этом напрямую: его заебало, это был стремный момент, который Женя не любила вспоминать и не стала бы вспоминать сейчас, если бы после выступления до публичного объявления результатов у них не осталось ТАК много свободного времени, а его нервоз не передавался ей воздушно-капельным… …По правде говоря, Женя не просто не любила вспоминать этот момент; он был для нее особенным подтверждением ее собственного бессилия, гвоздем в крышку гроба уверенности в том, что она держит в руках абсолютно все. Возможно, проблема заключалась в том, что это именно она тогда сделала первый шаг, она захотела проверить силу своего влияния и убеждения, настоять на внеочередной тренировке просто потому что… Потому что так было можно, нужно? Женя не знала точно. Так было привычно. Она жила по этой системе много лет, и эта система не давала сбоев, раз за разом приводя ее к победам, ей вдолбили это с молоком матери: работа – это работа, ответственность – это ответственность, трудолюбие – главная положительная черта честного, достойного человека, и если ты можешь пахать еще, ты должен пахать еще… Не то чтобы она собиралась перевоспитывать его, но успешная попытка, конечно, польстила бы его самолюбию. Ударом по самолюбию оказалось то, что это, должно быть, прокатило бы с кем угодно, абсолютно с любым человеком на земле, но не с ним, потому что на ее настойчивое предложение поработать сверх заданной нормы он недоуменно скривился, и сказал «нет». «Нет», - дернулась Женя, - «серьезно, нет? Вот так, просто? Мы тут, вообще-то, не в игрушки играем, так что давай-ка…» «Нет», - рассеянно пожимая плечами, повторил он, - «я заебался, и вообще, у меня планы» «Планы», - сорвалась Женя, злясь уже даже не на него, а на себя, на свою глупую надежду сделать что-то со всем этим, сделать что-то с ним, - «слушай, планы? А ты понимаешь, что мы можем обосраться, если не будем тренироваться еще и еще…» «Я понимаю, что меня заебало», - сквозь зубы, словно через силу заставляя себя вообще говорить с ней, родил он, - «твое фигурное катание, и твое это… фанатичное… Да все это, вообще. Если бы тебе не было так сильно надо, я давно положил бы хер и свалил отсюда, не та копеечка…» Тогда Женя думала, она никогда не чувствовала чего-то подобного. По крайней мере, она не чувствовала чего-то подобного со стороны мужчины, потому что в каком-то смысле его заявление было равносильно пощечине, ее не успокоила даже ремарка о том, что он остается и продолжает ради нее, она сама казалась себе недостаточной причиной, а может наоборот, может она просто все еще хотела верить в то что она в его кровати – не единственная причина его пребывания здесь с самого начала… Еще Женя радовалась, что этой части разговора не слышал отлучившийся Илья, Илья подъехал позже, и услышав о его намерениях ужасающе спокойно сказал: «Поезжай» «Поезжай?», - не веря своим ушам, и еще не отойдя от шока, выдала Женя, - « да как, почему, мы же… Мы… Нам еще кучу всего надо отшлифовать, это же безответственно, мы же собирались…» «Ты – собиралась», - уже надевая чехлы, равнодушно сообщил он, - «я не собирался. По плану у нас нет нихрена. Простите. Ничего нет по плану. А у меня свои планы, поэтомууу…» Тогда Женя подумала о том, что это ничего, что у нее припасен еще один безотказный аргумент на этот случай, аргумент, который всегда действовал на нее саму – предоставление свободы и стыд. «Хорошо», - сказала она, внимательно, очень пристально глядя на него, - «ну, хорошо, поезжай, если тебе ТАК надо. Если у тебя есть более важные дела чем наша работа, чем качественно выполненная работа, чем уважение людей, которые на тебя рассчитывают, чем я… Поезжай» «Окей», - не раздумывая ни минуты, кивнул он, - «тогда я поехал. Всего доброго, до встречи» И ушел, не оборачиваясь. Тогда это стало еще одной пощечиной, будто по христианским заветам она подставила ему другую щеку, а он не побрезговал ударить, и Женя, наверное, расплакалась бы от обиды, если бы не была так зла. «Ну Жень», - сказал тогда ей Илья, - «а что ты хотела? Надо быть похитрее, погибче, как-то вот… Подстраиваться, если хочешь добиться своего» «Подстраиваться?», - вспыхнула Женя, - «похитрее, да? Мы ведь говорим не о прихоти, это…» «Ну, тренировки-то по расписанию и правда нет», - хитро улыбаясь одними глазами, поддел Илья, и Женя снова с ужасом подумала о том что ее необязательный безответственный чудовищно самонадеянный партнер каким-то фантастическим образом по-человечески симпатичен Илье гораздо больше, чем она сама, и дело не только в мужской солидарности, дело вообще, мать ее, не в этом, дело в чем-то… В чем-то, что сам Илья, старея, был рад узнать в представителях молодого поколения, словно он, таким образом, передавал эстафету; в чем-то, чем сам Илья хотел обладать, но в силу профессии и сформировавшейся посредством нее прошивочки просто не мог, и завидовал, и восхищался, в какой-то полной внутренней свободе, где-то граничащей с безрассудством и отсутствием уважения к авторитетам, в отсутствии необходимости быть убежденным в собственной правоте, потому что ему ведь просто… Ему действительно было наплевать, если он был неправ. Он просто брал, и делал по-своему. «Так нельзя», - в отчаянии разводя руками, сказала тогда Женя, - «нельзя вот так брать, и уходить, когда люди рассчитывают, нельзя, это некрасиво, и вообще он сказал что его все это за… Ему надоело, я даже не ожидала, я…» «Ну как это, как это – не ожидала?» - снова хитро улыбаясь глазами, добил Илья, - «у него же, прости меня за выражение, шило в… одном месте, а он вон, сколько уже здесь. Конечно, надоело. Хорошо что я именно вас, как это он там выдал, скрестил? И публика вон в восторге, такая история любви…» «Нет никакой», - позеленела Женя, - «истории любви, это все…» «Для шоу», - длинно и мягко повторил Илья, - «для шоу же, а ты о чем…? Красивые, молодые, просто праздник какой-то, людям нравится смотреть, и…» Тогда Женя позеленела еще сильнее, потому что это паскудное чувство просыпалось в ней уже не раз, но она гасила его усилием воли, чувство, будто они целенаправленно вываливают на чужое осуждение то, что нельзя вываливать, играют с этим, что она показывает в раскрытой ладони то, что хотелось бы сберечь, спрятать в горсти, потому что это слишком личное, и даже если они, все эти люди никогда не узнают, что происходило между ними на самом деле, и так и будут гадать, было ли оно, или им показалось, возможно ли вообще так сыграть, обманывают ли их сказками про дружбу, прикрывая ими то, что пытаются скрыть, укладывая на самое видное место… Даже если этого публичного обнажения никогда не случиться, сможет ли она смотреть на себя в зеркало с прежним уважением? Смотреть на себя, а не на человека, который торговал чем-то, что не продается. - Ты здесь? – повторяют ей прямо в ухо, и Женя вздрагивает, возвращаясь в реальность, и трясет головой, отгоняя наваждение, - с тобой все хорошо? Ты че-то… - Хорошо, - быстро кивая, говорит Женя, - хорошо, да, хорошо, я просто подумала… Блин, это же последний раз. Последний раз тут, и… - Наконец-то? – хмыкает он, и Женя чувствует, как едва начавшая формироваться на губах, улыбка сползает с ее лица, - шоу кончилось, началась жизнь. Ромео и Джульетта сдохли. - Тебе смешно? - Они же сдохли, - хмурясь, повторяет он, - я смотрел фильм, так что… - Боже, - стонет Женя, закрывая лицо руками, - за что мне все это… - Какая-то бабка в комментариях писала, что ты отрабатываешь свой этот, как его, блять… - Что? Ты опять… - Да, ты спала, мне было нехер делать… - Тише! - Бля, ага. Кармический долг! Так что может, вот, в этом и хрень, выдержишь меня – и должок спишут, кто там вообще этим занимается… Женя хрюкает в сложенные ладони и утыкается лицом ему в плечо, наплевав на всех присутствующих, потому что им уже, в общем, нечего терять, про них и так думают, и пусть… Они ничего не подтверждали. А фантазии людей – это просто их фантазии, им никто не виноват, и вообще… И вообще, им СкАзАлИ, что ничего нет. Что им еще надо? Пошли нахер. Все. - Поедем на каток? – обнимая ее за середину спины, предлагает он, - ребята чет придумали, времени дохрена, я узнавал, там… Нескоро, в общем, будет, чего сидеть тут? - С катка на каток? – подозрительно щурится Женя, - Ребята придумали? Точно, ребята? Или это ты опять что-то… - На ВДНХ, - пропуская ее слова мимо ушей, говорит он, - просто каток, ты чего, все вместе… Покатаемся. Юджин очень хочет покататься. Очень. Хочет. - Нет, - хватая его за руку, выдыхает Женя, делая большие глаза, - нет, только не это, пожалуйста, ты не испортишь мне финал… - Причем здесь ты? – говорит он, тоже делая большие, и чудовищно, отвратительно невинные глаза, - только не что, Женечка? Мой друг хочет на каточек. Некрасиво отказывать, знаешь? Он вон, недавно, просил в сторис, чтобы его научили кататься, а я теперь мастер… - Я не поеду. - …но не настолько, я могу сделать какую-нибудь хуйню, ты ж меня знаешь, я дебил, и вдруг кто-нибудь упадет… Ударится… «Господи», - думает Женя, судорожно натягивая чехлы, чтобы дойти до раздевалки, - «господи, если ты есть, а можно в следующей жизни без таких… Кармических… уроков…» «Нельзя», - отвечает ей ее внутренний мудак, и Женя мысленно стонет.