Перезагрузка

Женя думает, что в этой ситуации неловкость испытывал бы кто угодно, серьезно, любой человек на ее месте, и хмыкающая Аня как бы подтверждает ее теорию, а еще подтверждает то, о чем Женя сама догадывалась давно. Они знают. Все они знают все, пусть и не говорят, потому что так, конечно, удобнее, говорить об этом было бы совсем… Юджина Женя осматривает вскользь, подмечая что как для человека, который оказался причиной таких разногласий между ними, он выглядит слишком невнушительно, а еще ему очевидно совершенно не интересна она, ему, кажется, вообще ничего не интересно, он отстранен и несколько флегматичен, и он явно не выглядит как человек, который… - Хотел покататься, да? – отлавливая свой кармический урок за рукав, сквозь зубы цедит Женя, - но он не хотел кататься, это все ты… - Да ладно, - говорит он, - будет прикол. Или ты что, за любимого боишься? Жених и невеста, а? Эй, Юджин, смотри-ка, за твой зад переживают… Женя думает, что это, наверное, самая удивительная штука в мире, его умение вышибать почву из под ног совершенно неожиданно, одним ударом, особенно не стараясь, вторая по удивительности штука – перемены его настроения, от насмешливого и легкого тона до откровенно издевательского и недоброго за пару секунд. - Зачем, - тупо говорит она, хмурясь, - зачем ты… - А что, - чуть тише тянет он, - что такое? Все же переживаешь? - Я толком не помню, что там вообще было, - зачем-то вворачивает Женя, - я была пьяная, ясно? У меня в голове не было ничего такого, что ты надумал, и вообще, мы сто раз поговорили, и… - За что ты оправдываешься? – усмехается он, - нахер? Оправдываются, когда виноваты. - Ты снова делаешь это… - Делаю что? - Злишься, - говорит Женя, потому что сейчас откровенность кажется ей лучшим решением, - и что, толкнешь человека на лед потому что больше месяца назад тебе показалось, что мы как-то не так станцевали? - Вы станцевали? – широко, гаденько улыбаясь, повторяет он, и Жене кажется, однажды ее терпение лопнет, потому что это третья удивительная вещь – теперь и она ощущает себя действительно виноватой, он парой фраз повернул все так, как ему нужно, обставил все ловко и гадко, - ммм, ясно. - Стой! - Стою. Вы станцевали. - Это невыносимо, - выдыхает Женя, - ты серьезно? Ты серьезно, блять, думаешь, что я бы… с ним, с этим… - Этого не нужно, - внезапно перебивает он, и Женя замолкает, потому что вот оно, его нельзя спугнуть, это странное откровение, которого не было еще никогда, - я просто не люблю, когда кто-то трогает мое. Ты знаешь. На улице холодно, и губы, которые Женя судорожно облизывает, медленно, но верно обветривают, она ежится, уходя от его пристального взгляда, и качает головой. - Но так нельзя, - спустя полминуты говорит она, - так нельзя, ты же не можешь меня… Пасти, караулить, ходить за мной, ты должен научиться мне доверять, и… - Ты, - говорит он, и вот это уже звучит как нечто ужасное, - ты здесь не причем. Ты не всегда можешь… Может случиться ситуация, и ты особо не подумаешь, и вообще, знаешь, типа даже мысль… - Не подумаю? - Не подумаешь, - кивает он, и тянется обнять ее, - это нормально, так бывает, но даже мысль блять что он вот не просто хочет, но и может, и не он даже, а хоть кто, хоть кто-то другой… - Это что-то жуткое, - позволяя обнять себя, честно говорит Женя, - я не хочу говорить, что меня это не пугает, потому что это что-то жуткое, я не уверена что… Справлюсь? Не уверена. - Да ладно, - внезапно снова становясь расслабленным и веселым, бросает он, и припечатывает, как-то странно касаясь губами ее лба, - уверена. Типа, знаешь. Как будто у тебя есть выбор. Нет. *** Парнишке действительно достается. Его протаскивают по катку согнув, буквально, в три погибели, он высоко, почти по-женски повизгивает, и Женя думает что ревновать к нему это… Это… Женя думает, что ревновать вообще – это… Женя не хочет признавать отвратительного, противоестественного факта: каким-то странным непостижимым образом это собственничество, замешанное на отсутствии выбора, ее заводит, заставляет чувствовать себя нужной, желанной, исключительной, одна только жуткая мысль о том, что она вызывает в нем такие эмоции мурашками разносится по ее коже, и Женя кусает губу, думая, что может дело в том, что ее просто никогда не ревновали? Раньше такого не случалось. А может дело в том, что в такие моменты он смотрит на нее как-то по-особенному, как будто хочет сожрать, несмотря на то что они не одни, хочет сделать что-то такое, чтобы она не могла даже мысли допустить о ком-то другом, о чем-то… - Ты не ведешь себя так, - говорит она, нагоняя его, и смотрит с ожиданием, потому что не он один может ее подловить, - ты совсем никогда себя так не ведешь, а? Я же не слепая, вообще-то, я видела, сколько у тебя этих твоих… Подружек, которые вон, рассказывают, как ты их вдохновил, и это… - Это другое! – морщится он, и Женя чует, что попала, и напирает. - Другое? Почему, другое? Ты что, ты с ними не… Откуда я могу знать? - Я уже сказал тебе, - говорит он, и снова морщится, снова делая невинное, мать его, лицо, - сказал и не раз, что классных горячих девчонок много, но не со всеми же… И вообще, блять, я не люблю это говорить, ты сама не любишь это говорить, но я же тебе сказал, бля. - Сказал? - Сказал, - кивает он, проезжая вперед, но Женя обгоняет его, заглядывая в лицо. - Сказал, что? - Сказал что так, как с тобой, не было ни с кем, - говорит он, и Женя чувствует, что краснеет, несмотря на холод, - и нахер мне тогда менять это на хуй пойми что? Я что, типа, не могу подрочить, если тебя не будет… - Причем здесь это! – вспыхивает Женя, - ты вообще можешь думать о чем-то другом? И стой, погоди, получается, ты можешь, а я нет, а я обязательно что, пойду и с кем-нибудь… - Ты – девочка, - упрямо поджимая губы, говорит он, и смотрит на нее в упор, будто это все объясняет, - мало ли что может, просто типа… - Это, - опуская лицо, говорит Женя, - это шовинизм. Нет, это идиотизм, это… - Это твоя тупость, - перебивает он, - тупость бабы, которая, блять, которая танцует хер пойми с кем, вьется, трется жопой… - Я не терлась… - Трется об него жопой! И думает что он с ней просто спляшет, и пойдет, нахуй, срать бабочками, и восхищаться какая же она пиздатая, а не нагнет ее где-нибудь… - Юджин не… - Уже, - снова ядовито улыбаясь, говорит он, - он уже Юджин? Охуенно. - А кто он? Это его имя. Ты ведешь себя… - Ты ведешь себя, - отъезжая от нее назад, говорит он, - как тупая овца. Женечка. Если бы там был не Юджин, ты бы ведь тоже так сделала. А если бы там не было Яны, Ани, никого… - Ты хочешь сказать, что так переживаешь, - пропуская мимо ушей «тупую овцу», выдавливает из себя Женя, - обо мне переживаешь? Поэтому я могу общаться только с тобой, говорить только с тобой, ты даже вместо Саши «выехал бы», это что-то ненормальное… - Тогда поищи себе что нормальное, - делая кислое лицо, внезапно ровно говорит он, отворачивается, и уезжает. «Молодец», - думает Женя, - «молодец, ты – молодец, блин. И зачем ты это сказала? Зачем?» - Дань, - орет она на весь каток, - да стой, блин, я не то, я не о том, я не… - Не блажи. - Извини, - говорит Женя, и только сейчас, когда он растягивает губы в улыбке, ей начинает смутно казаться, что только что произошло что-то… не то. - За что? – говорит он, и Женя укрепляется в уверенности, что он что-то делает, чего-то добивается, но в то же время она не может понять, что это, что именно… - Не ненормальное, - несмотря на это говорит она, - не ненормальное, я знаю, как ты к этому относишься, и провоцировать скандал я не хотела, но… Просто мне неприятно, когда ты думаешь, что я могу что-то такое сделать. И тем более неприятно, когда ты ревнуешь вон, к… - К…? - Не знаю, - морща нос, говорит Женя, исподлобья глядя на этого Юджина, и подбирая нужное слово, - он просто такой нуууу… Такой халеська… - Чего? – моментально реагирует он, сопровождая реакцию мерзким смехом, - чего он…? - Халеська, - повторяет Женя, - ну, знаешь, такой милаш, я так всегда говорю о всяких котиках, детях, и… - Какой пиздец, - хрюкает он, - вот это прям как, знаешь, это… Как клеймо. Типа, есть такие слова. Которые, если ты сказал про девушку, ты точно с ней не будешь. У вас тоже чет такое. - Дааа, - согласно подтверждает Женя, - как-то так, да, в точку. Такого человека ну просто не воспринимаешь вот так, как ну, как… - Как меня, - уверенно выдает он, и Женя задыхается, ударяя его в грудь. - Опять это твое эго… - А что, не так? - Так, но… - Так, и хорошо, - говорит он, и вдруг добивает, - пойдем-ка к Юджину, Юджин заскучал, мне кажется… - Мне кажется, он не очень хочет с тобой общаться… - Скучать – плохо. - …и ты, кажется, его заебал… - Надо развеселить Юджина. - Мы же поговорили! - И что? – недоуменно вздергивает он брови, дебильно хлопая глазами, - поговорили, да. Я просто хочу пообщаться с другом. - С каких пор вы друзья? - Я, - останавливаясь перед ней столбом, и снова заглядывая в лицо, словно пытаясь внушить ей что-то, говорит он, - я со всеми дружу, Женечка. Дружба – это же здорово. На несколько секунд Женя зависает, пытаясь обдумать услышанное, и снова где-то внутри нее начинает тлеть подозрение, что это все говорится не просто так, что он что-то до нее доносит, но… - Так не бывает, - убежденно говорит Женя, - нельзя дружить со всеми. Дружишь со всеми – не дружишь ни с кем. - Это разная дружба, - уверенно говорит он, с нажимом укладывая руки ей на плечи, - очень разная, но все – дружба. Это как с любовью. - Причем тут… - Любовь – это круто, - говорит он, и при этом смотрит так, что Жене начинает казаться, он действительно в это верит, - но любовь же бывает не только к своей девушке… - Что… - Любовь может быть ко всем, - сжимая ее плечи, перебивает он, - можно любить всех, всех девочек, например, они же все такие крутые, все разные, и… Женя сглатывает, но не перебивает, потому что вот это – снова зерно, до которого она не смогла бы докопаться, если бы он ей не позволил, и она собственноручно душит внутри себя странное ощущение, будто она слушает какую-то мантру, которая против ее воли ложится ей в сознание гладко и прочно, так, будто она всегда была там, так, будто это какая-то очевидная вещь, истина в последней инстанции, и это снова ненормально, но она слушает. - И каждой нужно что-то свое, с каждой хочется по-своему говорить, наполнять ее чем-то, типа, знаешь, отдавать часть себя. - И это, - сглатывая вязкую слюну, осторожно говорит Женя, - то есть вот это, по-твоему, не измена? - А причем тут это? Я же не всех их трахаю… - О боже, - говорит Женя, и это, наверное, все, что она может сказать, несмотря на то что в голове у нее целый рой мыслей, - о боже, блять. Слушай, нуу… Я точно не хотела этого разговора. Сегодня. - Почему? - Не всех, - тупо повторяет она, - не всех? А я, а мы, то есть… Кроме меня… - Ну ты че, дура? – встряхивая ее за плечи, перебивает он, - совсем что ли? Нет. Пока мы были с тобой, ну, пока это все… Нет, блять, конечно. - Ты просто говорил, что трое… - Хоть десять, - говорит он, и говорит так убежденно, что Жене кажется, даже если бы она точно знала, что он врет, она поверила бы ему, просто потому что каждая женщина хочет верить в такие правильные красивые вещи, - я же не совсем… Бляяя… Хоть десять, хоть двадцать, малышка. Это просто подруги, ничего. У меня же есть ты. Ты же знаешь? Женя медленно кивает, пристально глядя ему в глаза, и ищет там что-то, хоть что-нибудь, хоть один маленький намек на то что это – настоящее, или наоборот, намек на то что он смеется над ней, дурит ей голову, как очередной малолетней ли, великовозрастной ли фанатке, насмотревшейся красивых правильных интервью, отфотошопленных фотографий, и убежденной в том что он – идеал, настоящий принц, который ждет именно ее, но в эту минуту не видит там ничего, кроме аквамариновой радужки, и это тоже знак, один из тех, что она выучилась отличать очень давно. Если он не хочет, она не поймет ничерта. Никто не поймет. Зато все смогут самостоятельно додумать все, что им заблагорассудится. *** Женя делает это, потому что если она не сделает этого, она будет чувствовать себя слабой. Женя не привыкла чувствовать себя слабой, поэтому она делает это. Круг замыкается, змея пожирает свой хвост, и Женя мысленно хмыкает, думая о том что это убого, что на самом деле она пытается доказать что-то не себе, что на самом деле ее действительно задело его насмешливое «боишься моей бывшей, а?», брошенное вскользь, как бы невзначай, и возможно призванное вызвать в ней этот протест, но… Теперь ей становится плевать. Нюта выглядит очень довольной, так, будто она действительно ждала ее, будто она очень рада ее видеть, и Женя расплывается в улыбке, потому что это внезапно крутое ощущение – заводить новых друзей, которые воспринимают тебя новую, которым не застит глаза череда титулов, которым пофиг… Так удобнее понять, что ты представляешь из себя без них. Сама по себе. Как человек, не живущий своим вчера, но живущий своим сегодня. С другой стороны, эта толпа оглушает ее. Женя отказывается признавать, что в этом есть смысл, но он есть: во многом она чувствует себя комфортно потому что оказалась здесь с ним, и это тоже непривычная штука, потому что ее никогда не воспринимали как чью-то… Подругу, пусть и негласную, но… Здесь – она чувствует это кожей – ее воспринимают именно так. - Ты хотела есть, - подталкивая ее к столу, говорит он, и Женя растерянно озирается, потому что она не помнит, чтобы говорила такое. - Я не хотела… - Ты не ела полдня, - повторяет он, - поешь, иначе развезет. Будешь ползать. - Ты такой добрый. - Я такой честный. Сядь, поешь, - говорит он, и Жене внезапно начинает казаться, что и в этом тоже есть свой смысл. Женя торопливо ест, улыбаясь краем рта, когда замечает направленную на нее камеру, и понимает, что он был прав, она действительно голодна, Женя пританцовывает на стуле, упираясь взглядом в его спину, в спины его друзей, которые выстроились как-то странно, и… Женя не хочет замечать ее, но не всем желанием суждено сбываться, правда? Юля выглядит… своеобразно. Возможно, во многом на это влияет ее странная поза, которую диктует стиль мероприятия, но дело даже не в этом, и не в том, насколько органично она выглядит в это позе, во всем этом антураже, несмотря на свое мягкое, светлое, совершенно ангельское лицо, Женя смотрит на нее в упор, отказываясь сравнивать их, но не может не сравнивать, Женя думает о том что вот она – хрень, которая так долго не давала ей покоя, вот: на этом мягком детском лице вечно полуприкрытые глаза, подернутые блядской поволокой, выглядят странно и чужеродно. И смотрят – в упор, прямо на нее.