Перезагрузка

Это очень всратый квест – не напрягаться, когда теряешь ее из виду, это всегда был пиздецки всратый квест, и он откровенно тупит при прохождении. Какая-то часть приторможенного бухлом сознания подсказывает ему, что его запутали: проходить всегда проще, когда понимаешь, кто такая эта «она». Проходить куда сложнее, когда «их» - двое. - Ты чего подвис, - говорит ему Ярик, хлопая по плечу, и в этот момент Ярик с его бутафорской жизнерадостностью вечно натянутой поверх привычного равнодушия ко всему кажется раздражающим фактором, препятствием на пути к осознанию, что, все-таки, пошло не так, что его не устраивает, если в целом все нормально, если это однозначно случилось бы, рано или поздно… - В кино поедете с нами? – на мгновение дольше положенного сжимая его плечо, говорит Ярик, и это похоже на белый шум, - на эту твою хренотень… Ярик не то чтобы хорош в налаживании межчеловеческих отношений, если между участниками этих отношений не стоит нужное количество нулей, Ярик прекрасно понимает это, и не претендует, он в принципе никогда не лезет туда, где не пахнет работой и профитом, или убеждает в этом и его, и себя, чтобы не смотреть правде в глаза; Ярик – не добрый папа, Ярик вообще не папа, потому что папа – это рудимент, который отвалился очень давно, и нахуй он теперь нужен… Вот это Ярик понимает очень хорошо, поэтому дистанцию держит, старательно лавируя и избегая острых углов, чтобы не оттолкнуть… Но это тоже хуйня. Даня думает, что оттолкнуть человека в принципе нельзя, если он сам не решил свалить, конечно же; вот тогда его уже нельзя будет удержать, потому что бесполезно убеждать того, для кого ты уже не имеешь никакого значения и авторитета. Иногда Даня врет себе о том, что некоторые из людей, к которым он прислушивается – хоть из тупого интереса и от нехер делать, хоть из соображений выгоды, хоть потому что этот чувак действительно крутой – имеют в его глазах авторитет. Вся прелесть состоит в том, что он и сам понимает, что врет, и это еще одна игра, чуть менее всратый квест, в ходе которого умные взрослые дяди и тети начинают чувствовать свою значимость, и внезапно оказываются очень расположенными… Готовыми на что угодно. Умным взрослым дядям и тетям это, оказывается, очень нужно – чувствовать, что дети следуют за ними, что все эти их хуевы фантазии про правила и идеалы, которые они придумали, и которыми жили все эти свои сто пятьдесят лет, что-то значат, что они не просрали все, что это имело смысл… Ярик крутой – он сам прекрасно понимает, что смысл имеет только то, что приносит пользу и удовольствие. В этом они сходились всегда, как и в том, что непредсказуемость – идеальный вариант. От Ярика, как правило, тоже не ждали подвоха, по другим причинам, но… Когда подвох вылезал во всей красе, бить себя в грудь было уже поздно. - Поедем, - быстро кивает он, пристальным взглядом отслеживая перемещения светлой макушки в большом зале, - куда она поперлась… - Которая, - говорит Ярик, и тут же быстро мотает головой, - так, молодежь, разбирайтесь без меня… И уходит. Ярик прекрасно держит дистанцию, да, и никогда не покажет, что ему сильно интересно, если только этого не требует аудитория. Аудитория любит «папу» - доброго или злого. Когда аудитория отворачивается, Дане нахуй не нужен никакой. Хорошо, что Ярик понимает. *** В моменте это похоже на херово возвращение в прошлое, куда-то на год, может, назад, может больше, может меньше – он никогда не любил заморачиваться с цифрами, этим больше грешат девки, в моменте кажется, что ничего не изменилось, это обычная ссора, которая кончится обычным примирением, и все будет как обычно и дальше, и он бы напиздел, если бы сказал что от нее уже не екает, потому что так не бывает, наверное, даже если это отвалилось, как еще один рудимент, место, от которого оно отвалилось, все равно осталось. И человек остался – тот же, с теми же гримасами, манерой дебильно вздергивать брови, играть в ложную скромность, с тем же запахом, привычкой убегать с утра в душ, чтобы сначала почистить зубы, человек остался, воспоминания остались, а вот осталось ли что-то сейчас… Врать себе он реально не любит. Наверное, осталось тоже. Наверное, такая херня никогда не проходит, это же типа первая любовь, ну, первая настоящая, или… Думать об этом он тоже не любит – слишком много эмоций, они забивают все. Юля тоже что-то оставила, если не все – это точно, и это будет ебать ему мозг еще очень и очень долго, потому что она такая. Может, если бы она не была такой, там, когда-то в самом начале, ему было бы не так интересно это все мутить, и все было бы просто, как с другими, обычный скучный трах, как под кайфом, или с очень большого перепоя, когда утром не особо хочется говорить, хочется чтобы она съебла… Юля присела конкретно, даже несмотря на свое стремное желание сохранять независимость, она долго упиралась, но и она сломалась, в конце концов… К какому-то такому концу, когда заебался уже он. Ахуй был в том, что Юля реально смогла вынести многое, он почему-то был уверен, что она психанет раньше, со всеми своими истериками и нервяками, поймет, что ей лучше быть подальше, чтобы ну, просто… Не греть голову. Но Юля держалась до последнего. Теперь он толком не может вспомнить, что делал так, чтобы было не так, теперь он не хочет это вспоминать, и когда он об этом не вспоминает, он вспоминает всякое другое, очень закономерное, особенно когда она демонстративно вертит задницей, уже не такой тощей, как раньше – что-то да изменилось. Он не хочет залипать, но залипает – в этом он тоже себе не врет. Нахуй надо. Все равно это не значит ничего. Сравнивать он тоже не хочет – это вообще херня, что толку сейчас думать что Юля была мягкая, податливая, как сраный пластилин, и это очень долго казалось ему отзывчивостью, пока до него не дошло, что она адаптируется, приспосабливается, делает как ему нравится, но ей это… Нравится не всегда. Юля бесила этим, потому что это было круто, но как-то… Неполно. От этого не было ощущения завершенности, не было чувства что ты врос в человека, влез настолько, чтобы твои эмоции отдавались в нем… На самом деле, он не знал, как лучше описать эту потребность тогда, не знает и сейчас. Мыслей, чувств было слишком много. Для них не придумали слов. А те, что были, были слишком… Серыми. Поэтому он не хотел говорить. Он знает, что Женя смотрит на него, чувствует, как ее резкий от неуверенности взгляд прожигает ему затылок, он знает, что она догадывается о том, куда он смотрит, и хорошо, не то чтобы это не было указанием… На то, что все может быть и вот так. Могло бы быть. Но не стало. Потому что там, где у Юли была привычка истерить, у Жени есть привычка делать эту постную мину, изображать спокойствие и уверенность – трясущееся; только тронь, и оно обвалится, обнажая все ту же истерику. Это прикол, то, что они похожи, оказывается. А он и не думал. Вышло забавно. У Жени нет привычки сваливать в ванную по утрам, хватило того, что она забыла свою привычку в принципе сваливать – это было пиздец как не смешно тогда, и он пытается ржать с этого сейчас, потому что это все еще не смешно. Наверное, одна из немногих вещей, о которых он предпочитает себе напиздеть. Ничего не случилось, подумаешь. Будь это не она, он вообще был бы рад, в жопу такие перепихи, если девочки потом начинают присаживаться на уши, это стремно, и немного даже опасно – совсем не надо, чтобы кто-то где-то что-то узнал, ну их нахуй… Вот Женя, конечно, нехотела присаживаться на уши, и с ней стремно было это. Когда она исчезает из поля зрения, он сам присаживается на очко. Когда из поля зрения исчезает Юля, он начинает реально дергаться, хотя сам понимает, что причин нет, смысла нет, это просто… Какой-то тупой мандраж, когда хочется что-нибудь разбить, сломать, заорать… Это очень хуевая черта, так дергаться, когда что-то идет не по его, об этом говорил даже Ярик, и не раз, и он говорил серьезно, а это знак, потому что чаще Ярик сводит все к шутке… Просто это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хуевая черта. Чуть более хуевая – другая, когда спустя минут пять, или десять, он оборачивается, и снова видит рядом с ней ебаного корейца, и это херня, но это помогает определиться с тем, какой именно квест он здесь проходит. Юля была милой, мягкой, податливой, словно пластилин, она такой и осталась, и это заманчивая херня, эта херня была бы заманчивой, если бы другая – не влекла сильнее. В этом деле – он не думал, он просто знает – реально стоит полагаться на инстинкты, они не обманут. Он заставляет себя прокрутить это в голове несколько раз, чтобы не сделать то, что хочется больше всего, а это он даже не хочет прокручивать, и выжидает сраную минуту, прежде чем решить что время вышло, а остатки терпения – еще нет, и ими надо пользоваться, но Женя явно не ценит это, когда он за руку вытягивает ее из круга. - Все, отдохнула? Долгую секунду ее подвижное честное лицо выражает недовольство, замешательство, опасение, прежде чем она натягивает на него привычную отстраненную-явообщенепонялачтотыхочешь-маску. Глаза у нее бегают, грудь вздымается – головой она прекрасно понимает, что сделала не так, скорее всего, она вообще сделала это специально, эту фишку он тоже уже просек – грудь… Он залипает на груди, и мельком думает о том, что у Юльки такой не было, не проблема, конечно, но… Еще Юлька точно не была такой чувствительной, она вообще больше любила лизаться и тискаться, не заходя дальше, а когда заходила – каждый раз вела себя так, будто делает одолжение, даже если ей нравилось… Он знал, что ей нравилось, но не хотел допытываться, а сама она зеленела, и не хотела говорить, будто они были не одни, будто они делали что-то плохое… Женя жмется ближе, по инерции, тут же вспоминает, что вот сейчас они не одни, и отскакивает назад, неловко хмыкая, он знает, что она проследила его взгляд, и знает, что она его прочитала, знает, что она зашла бы дальше хоть сейчас – это ебучий дар богов, конечно, особенно учитывая то, что было в самом начале. Тогда он сам лишился кучи нервных клеток, это было честной оплатой за кайф, который пришел потом, но поначалу к ней реально было страшно подступаться – как на рыбалке потянуть раньше времени, чтобы рыба не сорвалась с крючка. Страшно было узнать, что у нее никого не было – это бы все усложнило. Но еще страшнее было узнать, что был. Страшнее этого было только узнать, как. Этот адреналиновый скачок пришелся впору – крутая затравка, он опять напиздел бы, если бы сказал, что ему такое не нравится, но херня была в другом. Страшнее всего этого вместе взятого было осознание того, что дело не в рыбе, которая может сорваться с крючка, и этот ее полумифический бывший хуесос так бесит не потому что из-за него что-то могло пойти не так. Он бесит потому что он просто был. Просто прикасался к ней, делал с ней что-то мерзкое, из-за чего она ходила как каменная – не подступиться. Страшнее всего было осознание того, что его это ебет. Потому что получалось, что он тоже попался. А он до смерти боялся попасться. И все равно вроде нашел в себе силы с этим смириться. Она – порой он был в этом уверен - не нашла до сих пор. Придется додавить.