Перезагрузка

Женя прикольно ест, но говорить ей об этом нельзя – она дернется, и забросит это занятие. С этим занятием у нее все не слишком гладко, и это как-то так невзначай стало еще одним открытием, он в принципе никогда не задумывался об обратной стороне профессионального спорта, потому что ну его нахуй, ну нахуй все, что связано с муштрой, но на ней это отразилось. *** Впервые он заподозрил неладное еще на первых порах, когда она настойчиво нудела о том, как важно жрать по времени, чтобы набирать массу, но сама при этом не жрала ничерта, это ее ничерта было так интересно представлено, как будто все в порядке: она пила чай, жевала салат, и изредка поглядывала в его тарелку каким-то странным взглядом, каким-то… Если бы на свете было что-то, что может вызывать у человека две эмоции сразу – омерзение и желание, то это было бы оно. Но он не знал таких вещей, потому что эти эмоции, ну… Они не могли идти вместе. Не должны были. «У меня калькулятор калорий», - сказала она как-то, когда он предложил ей заехать в Мак, и заметив, что он не понял, объяснила, - «это ну, не совсем то… Знаешь, я пробовала интуитивное питание, но сейчас мне нужно держать себя в форме, поэтому я рассчитываю все, и…» «И?» «Сегодня», - с Очень Серьезным Лицом сказала она, - «я уже съела свою норму. Так что если хочешь, ты бери, а я не буду… Да, бери, конечно!» Еще одной ее занятной чертой было упрямство. Упрямство, помноженное на прямолинейность – это было даже скорее забавно, чем занятно; черты исключающие лидерские качества в человеке, которому так хочется быть лидером, чтобы успокоить себя, убедить себя в том, что он значим. Женя не умела искать подход к другим, и соответственно не всегда замечала, когда другие легко находят подход к ней, заставляя ее поворачивать в нужную сторону. «А это не тебе», - спустя неделю, кажется, выдал он, демонстративно отодвигая от нее пакет, - «это вообще нам… нам с Агатой» «С Агатой», - медленно повторила Женя, тупо глядя на крупный логотип, - «в смысле, с Агатой…» «Ну», - со сложным лицом протянул он, - «мы с тобой сегодня завтракали. Ты, вроде, тарелку панкейков навернула. Че там твой этот, калькулятор, не сломался?» «А…» «А я», - отодвигая пакет еще дальше, продолжил он, - «а я не хочу сломать себе спину. Это не тебе, отвали» Конечно, сразу Женя не стала бы настаивать – это была Женя; он знал, что сейчас она сделает вид, что ей плевать, люди всегда делают вид, что им плевать, когда особенно сильно задеты, это стекает с них так, что становится липко. Женя реально свалила, поджала губы, и свалила, и не говорила об этом до вечера следующего дня, когда он снова заказал все то же самое – себе, Агате, Саше, еще хер знает кому, но не… «Слушай, ну ты не будешь мне диктовать, что мне есть, а что нет», - выхватывая у него пачку с картошкой, сорвалась Женя, тут же запихивая в рот несколько штук, и становясь подозрительно похожей на очаровательного хомяка, - «это хамство, если что» «И как я буду тебя поднимать?» «Пошел на хер!» - ощетинилась Женя, крепче прижимая к себе картошку, - «то есть ты хочешь сказать, я толстая? Ты серьезно, блять, хочешь сказать что я…» Женя тогда гундела всю тренировку, а потом демонстративно вызвала такси и поехала домой, но фокус не прошел даром – Женя начала есть, Женя начала есть хотя бы при нем, снова демонстративно, словно доказывая ему что он был не прав, что она может делать то, что хочет… Когда до нее дошло, что он сделал, поворачивать назад было поздно, «ебучие полтора килограмма» были набраны, но как для него – это было даже круто, она стала даже… «Я не кусок мяса», - недовольно бубнила она, но недовольство явно было такое, натянутое сверху, чтобы скрыть настоящие эмоции, - «это у твоих девок которых ты лайкаешь «сочная жопа», не надо со мной так разговаривать, мне неприятно» На самом деле ей было приятно, и он это знал, он быстро просек эту ее манеру поворачиваться задом, нагибаться, поправляя коньки, которые, блять, не нужно было поправлять, прижиматься бедром в машине, притираться задом в кровати – ее жопа была хер знает каким по счету чудом света, потому что во-первых, идеально ложилась ему в руки, а во-вторых оказалась пиздец какой чувствительной, как и ее хозяйка. Полтора килограмма действительно пошли ей на пользу, она стала круглее и мягче, настолько, что вызывала странные мысли и желания, и когда он однажды стукнул ее зубами, не сдержавшись, Женя нудела еще неделю, называя его ненормальным. Соль была в том, что она нудела просто так, как будто не нудеть не могла, на самом деле ей нравилось и это, ей вообще все нравилось, она была так устроена, наверное, потому что дело не могло быть в нем, и это… Ебало мозг. Мысль о том, что кто-то другой может коснуться ее задницы провести пальцами, накрыть ладонями и сжать, так, что она выдохнет, прогнется в пояснице, и моментально намокнет, не давала ему покоя, что-то в голове подсказывало, что он мудло, когда Саша поднимал ее в поддержку в этой сраной «Карениной», а он не мог перестать смотреть, куда он кладет руку, и в груди у него сворачивалось что-то жуткое, гадкое, какое-то сплетение злости, неконтролируемого желания сломать что-нибудь, разбить, наорать на кого-нибудь, обиды – детской и тупой, когда ты просто не понимаешь, почему тебе не хотят или не могут дать желаемое, и разочарования – когда от нее хотелось отгородиться, забить на нее болт, и показать ей, что она не имеет никакого значения, ничего… Все это смешивалось в какой-то жесточайший мандраж, и он не мог перестать дергаться, ходить туда-сюда, стискивая в кулаки трясущиеся от нервяка руки, тупо громко ржать на попытки друга пошутить, отвлечь его, вырвать из этого всратого состояния… Отвлечься было бы охуенно, но он не мог, не мог настолько, что походя доебался до Саши в перерыве, стараясь не смотреть на нее – она была главным раздражителем, в этом ебаном белом платье, через которое он ее лапал; Саша сделал вид что не понял, но он, сука, понял все, все мужики понимают такое, и Саша точно понимал, что это, когда прикасался к ней, когда держал ее на руках, когда она смотрела на него этими своими глазами, и это было… Саша хотел ее трахнуть – все, блять, хотели ее трахнуть, а тот, кто не хотел ее трахнуть, однозначно был пидором, хотя наверное пидоры тоже… Пидоры просто не трогали ее задницу – это точно. Если бы они трогали – они перестали бы быть пидорами. Отвлечься было бы охуенно, но отвлечься было невозможно, он решил ее проблему, и создал свою, как обычно, блять, как всегда. *** Женя прикольно ест, особенно когда думает, что на нее не смотрят, она набивает полные щеки, и от этого ее глаза делаются еще больше; в такие моменты он теряется, и не может решить, чего ему хочется больше – затискать ее, как маленького ребенка, защекотать, завалить под бок, прижать к себе, и чувствовать это странное, жутковатое тепло, которое проникает в грудную клетку, куда-то, где чаще разливается равнодушное, почти апатичное спокойствие, часто разъедает ревность, адреналин, накатывающее периодами желание заполнить эту дыру чужими, выдранными из других с мясом эмоциями, каким-то ебучим драйвом, сметающим все вокруг, и снова сменяющимся апатией, тепло, которое наполняет его целиком, и хоть в моменте заставляет чувствовать по-настоящему глубоко, полно, или… Женя ловит его взгляд, и с набитым ртом бубнит: - Чего? И это получается так приколько, но он отчего-то не может смеяться, это редкая херня, он всегда может смеяться, иногда ему кажется, что он может только смеяться, и это забивает все пустоты, но не сейчас. Сейчас он все еще решает, затискать ее, или сгрести в охапку, стянуть с нее этот слепящий какой-то ебучий халат, потому что он заебал, потому что она недавно вылезла из душа с красным лицом и мокрой головой, и наверное она все еще теплая, и пахнет гелем, везде пахнет, везде теплая, еще она устала за день, а когда она устает, ее легче всего довести, ее очень легко мажет, дыхание у нее сбивается с пары прикосновений, если знать, где трогать, а он все знает, он, блять, выучил все, как красные кнопки – нажимаешь на них, чтобы получить взрыв. Это очень хуевое сравнение, он сам знает, но оно пиздец какое точное, иногда эта ее реакция почти важнее того, что чувствуешь, как оргазм без оргазма, оргазм от власти над этим мягким теплым трясущимся телом, над ее кайфом, и это, наверное, нужнее, все остальное можно получить пока она спит, пока она вообще не в теме, потому что ей не надо знать, вся эта хуйня про общее тепло никогда и никому не доставляет, наверное, его бы это тоже напугало, оттолкнуло нахуй, его это и так всегда пугало и отталкивало. - Чего ты смотришь, - тяжело сглатывая, и чуть сдвигаясь к изголовью кровати, повторяет Женя, - ты иногда как будто не здесь, я тебя прям это… Прям боюсь. Женя не шутит, это прикол – оно отражается на ее лице, недоумение, непонимание, как это вообще можно мешать, он смутно припоминает что еще несколько минут назад тупо ржал с какой-то херни, а сейчас – да, завис, и с непривычки это, конечно, блять… Но Женя привыкла, причем привыкла очень быстро, Женя тоже была мягкая, как пластилин, но ее почему-то не хотелось сминать совсем, чтобы лепить новое. Так, подправить края… Чтобы она не заметила. Потому что так будет лучше. Так всем будет лучше, так всегда бывает, в конце концов все всегда получается, как он и думал. Это тоже своего рода квест – понять, когда ты проиграешь, наконец, когда окажешься неправ, и наверное, однажды… Но не сегодня.