Перезагрузка

Когда приятель говорил ему об этой штуке с «накормить и трахнуть», там было еще что-то, куча всякой лишней информации, которой не хотелось забивать голову, потому что ну ее нахуй, мало ли что вообще несут датые видавшие виды мужики, особенно когда открывают новую бутылку. Забивать голову не хотелось еще и потому, что он назвал это как-то всрато, что-то вроде «житейской мудрости», и Даня очень хорошо запомнил, как все внутри него протестовало против того чтобы примерять на себя что-то, что хоть как-то связано с какой-то мудростью – от всего этого явно пасло нафталином, такой семейной жизнью с хуй знает каким стажем, он был уверен, что это все его не касается, как голодающие дети Африки, потому что они есть, конечно, куда их деть, но они есть не здесь, они где-то очень очень далеко, там же, где все эти житейские мудрости, и бабы, которых надо накормить, и… «И ты ревнуууешь, блять, как скотина!» - пьяно голосил приятель, увлеченно жестикулируя. Что такое ревновать, и тем более, ревновать как скотина, семнадцатилетний Даня тоже не знал, и узнавать не хотел, с каждым новым предложением мужик казался ему все более всратым, вместе со всеми его мудростями, и он молча прикидывал, как бы побыстрее свалить. Ревновать ему не приходилось, хотя бы потому что ревновать толком было некого и не к кому: все девочки, от которых ему перепадало, сами были рады, все сами, и если бы он хотел, они бы остались, наверное даже все… Это было очень орно, он тогда даже хрюкнул, и мужик глянул на него неодобрительно – мудрость, исторгаемая им, требовала тишины. От нехуй делать он прислушался к разглагольствованиям, и в моменте как-то задумался о том, что ему такое точно не грозит, потому что, серьезно, ни одна из них не променяла бы его на кого-то еще сама. Он был в безопасности. На самом деле, он очень долго был в безопасности, пока не понял, что это работает как-то по-другому. Первые ласточки прилетели вместе с Юлей, и тогда это казалось ебаной трагедией, не из-за нее даже, а из-за того что ее теперь нельзя было просто послать нахер, и уйти в свободное плавание, это было странное чувство, как будто тебе предлагают отрубить руку, и отбросить, это ощущалось как часть себя, в лучшем случае – как дорогая ценная вещь, которая всегда должна быть при тебе, с тобой, даже если ты уверен, что никто ее не возьмет, ведь в конце концов ты не можешь быть уверен в том, что до нее никто не дотронется, а это уже было чревато… Он не хотел анализировать то, насколько это вообще нормально – воспринимать так человека, но когда она, однажды, не выдержав, прямо среди ночи вызвала такси и свалила, он, кажется, что-то разбил, расхерачил, кажется, что-то не свое, а потом Аня сидела с ним еще с час, и тоже, как тот мужик тогда пыталась донести мудрые мысли, но он как и тогда – не хотел слушать… Зачем ему было это слушать, если она оказалась овцой? Если ее что-то не устраивало, она вообще могла свалить еще раньше, а не делать вид что все круто, чтобы в самый неподходящий, блять, самый неожиданный момент родить ему претензию, о том что он, сука, ее зажимает, что он не дает ей свободно дышать, что так не строят отношения, и вообще-то она имеет право на личное пространство… Аня, кажется, убеждала его в том, что она была права, и от этого Аню хотелось видеть и слышать все меньше. Юлю, наоборот, видеть и слышать хотелось сильнее, потому что она свалила, так и не сказав ему, куда, и может она вообще поехала не к себе, может сейчас ее подружки объясняют ей, какое он мудло, и как он проебался, и что пошел бы он нахуй, она еще кого-то встретит, а при мысли о том что она кого-то встретит перед глазами у него вставало марево. Аня не могла ничего с этим поделать, Аня видела это, и кажется, Аню это смущало. «Так ни одна нормальная девушка тебя не вынесет», - ляпнула она тогда, на секунду прикусила язык, но нашла в себе силы договорить, - «ты же понимаешь, что ты как больной себя ведешь? Так нельзя. Надо доверять…» Доверие было странной, очень обтекаемой штукой: он, конечно, ей доверял, потому что куда бы она от него делась, но дело было совсем в другом, и то, что Аня не понимала этого, просто убивало; дело было в том что Юля была девочкой, она могла нехотя, не подумав сделать что-то такое, что посчитала бы нормальным, она могла дать повод, она могла пойти куда-то, где кто-нибудь, как-нибудь… А еще она считала что он ее зажимает, ее не устраивало, ее, блять, ничего не устраивало, ей надо было какое-то личное пространство, а какое вообще может быть личное, если она – его, что у нее вообще может быть… Все эти мысли скатывались в огромный огненный клубок, от которого распирало грудь, и хотелось орать, это было просто невыносимо, тогда ему казалось, хуже не будет ни с кем и никогда… А потом появилась Женя. И – да, это было куда хуже, по целому ебаному ряду причин, начиная с того что они не были парой в полном смысле этого слова, заканчивая ее, ее… Юля была классной, живой, но при этом не настолько податливой в некоторых вещах, в ее случае бояться измены было бы глупо, потому что ее надо было уломать. С ней всегда было так, даже в постели, прелюдия была не игрой, но необходимостью, без которой она просто не могла захотеть, он помнил, как долго ходил вокруг нее кругами, и знал, что вряд ли кто-то еще будет заниматься такой херней… Женя была другой, и это был прикол: несмотря на ее зажатость, отсутствие крутого опыта, и на наличие опыта хуевого, она загоралась как спичка, и он не хотел думать о том, что причина была не в нем, не хотел думать о том, что когда Саша держит ее за талию, заходя на поддержку, она чувствует на себе его руки, и наверняка кайфует, наверняка также покрывается мурашками, наверняка трусы у нее тут же становятся мокрыми насквозь… От этих мыслей становилось дурно до обморока, как будто она уже была с кем-то, давала кому-то, да хоть бы Саше, пока его женушка сидит у себя дома и гладит пузо, хотелось привязать ее к себе любой ценой, выстроить стену, чтобы никакой Саша, никто другой из тех, кто ее окружает, просто не смогли за нее пробраться, просто не сумели… Он очень хорошо понял это, то, о чем говорила тот мужик, когда на его собственном дне рождения кто-то пихнул его в бок, показал на этот пиздец, и у него как будто отшибло вообще все, разом, кроме ненормального желания раздавить мерзкого уебанца, сначала – естественного физического, потом – почти моментально, идеи о том, чтобы убрать его из Хауса, настоять на том, чтобы он остался не при делах, чтобы обосрался по самые уши – он уже обосрался, когда додумался растрепать – и кому – о своих финансовых проблемах, чтобы понял, что нельзя трогать чужое безнаказанно… То, что сама Женя в этот момент стала для него чем-то вроде машины, которую пытается поцарапать какой-то обсос, до него дошло уже позже, еще позже, когда пьяная в говно Женя оказалась рядом с корейским мальчиком в караоке, и в голове злобным рядком всплыли все эти байки про азиатов и их маленький хер, а следом за этим – сложилась логическая цепочка: может, ей нравится такое? Пиздец, ебаный пиздец… Ну и хуй с ней. Юджин тогда еще не знал, что своей недалекостью обрек себя на вечные страдания – поднимать на него руку было даже нелепо, в остальном же Даня как никто другой знал, как устроить ад на Земле неприятному человеку. Особенно вынужденному жить с ним бок о бок. Эту бухую суку тоже ждал праздник: преждевременный конец так полюбившейся бабкам-вахтершам истории, сказки на льду, потому что катать теперь она будет одна – его не менее бухое сознание придумало это очень ловко, почти также ловко, как идею завалиться ночевать к будущей коллеге, которая со своими ненормальными восторгами приняла бы его даже если бы он вылез из мусорного бака. От этого тянуло блевать, от нее тянуло блевать – от ее дебильного слащавого лепета, от того, как сильно она радовалась тому, что он приехал, и он даже допустил мысль о том, чтобы закрепить расторжение неслучившегося брака праздничным перепихом – она была вполне себе, особенно по пьяной лавочке, и жопа ничего, но… Под утро он вспомнил, что заблевал Кате всю ванную, и чуть не уснул там же, понял, что она как-то добилась до Яны, или Яна добилась до нее, и подумал, что это очень круто, что перепиха не случилось – пошла она нахуй, и она тоже… Это выступление должно было стать последним – он думал об этом всю дорогу, абсолютно серьезно, методично накручивая себя, и прекрасно осознавая это, он на десяток раз пересмотрел ебаное видео, но даже понимание того, что там не было и минимального контакта, не давало никакой отмашки, он не знал, чего хочет больше: стопарнуть все прямо здесь и сейчас, пока оно не успело зайти еще дальше, или доказать ей раз и навсегда, что если она хочет быть рядом с ним, она просто не может позволять себе ничего такого, потому что только так, потому что иначе никогда не будет, это невозможно, доказать ей, что она сама не хочет никого другого, никогда… Эта мысль сглаживала все углы, он и сейчас понимал это: после того что было между ними она просто не смогла бы сойтись с кем-то еще, и не вспомнить ничего, сделать вид что ее все устраивает, она все время искала бы что-то, и не находила, пока не осталась бы совсем одна, как… Как Юля. Это была жестокая херня, но очень честная; еще расставаясь с ней он прекрасно понимал, что девушка в статусе его бывшей нескоро найдет себе кого-то еще, все так и будут думать, что их еще что-то связывает, люди не смогут перестать видеть его тень за ее плечом… Эта была жестокая херня, но временами его это забавляло. Полноценно, от и до, слова того пьяного мужика он осознал увидев Женю – это была совершенно невыносимая штука, всплеск холодной ярости, которую тогда, в семнадцать лет, он не мог предположить по отношению к девушке, это было сюром, а теперь стало реальностью, особенно когда она заперлась в раздевалку, с этими своими разговорами, стараясь делать вид, что между ними все по-прежнему, и ему хотелось бы, чтобы все было по-прежнему, хотелось бы, но выдрать то, что уже произошло, было невозможно, и Женя пришла именно поэтому, потому что она понимала, осознавала свою вину, а раз осознавала, значит, была причина… Это было больно. Он не хотел говорить это слово даже про себя, потому что от него веяло какой-то безысходностью, слабостью, но это и было слабостью и безысходностью, даже промелькнувшая у него в голове мысль о том, как круто было бы сейчас закрыть дверь изнутри, снять с нее трусы, нагнуть над столом, или над чем еще, что тут вообще было, и сделать так чтобы она вспомнила, что ей нравится, чтобы в ней осталось только это, была рождена этим же. Потом, ночью, она так просила прощения, что от кайфа можно было ебнуться, и это было лучшее ощущение на свете: маленькая, податливая, готовая на все, подставляющая любую дырку, глядящая на него затуманенными желанием огромными глазами, тогда его дернуло тем, что ее просто невозможно ревновать, но и не ревновать невозможно, как будто когда кто-то просто смотрел на нее, он уже прикладывал к ней руку… Женя не знала, о чем он думает, и наверное, сама думала о том, что он уже забыл, забил на все это, она с готовностью и каким-то животным, жадным желанием прогибалась в пояснице, как будто ей тоже все это нравилось, нравилось, когда ей показывают, что она не сможет уйти, даже если очень захочет, это как мышеловка, которая нахуй захлопнулась, и теперь – все, теперь ее будут кормить, трахать, и ревновать, пока не надоест, как будто она будет делать все, чтобы ему это не надоело… Это льстило, подстегивало, но думать так о ней не хотелось. Ее уже тогда, несмотря на злость, хотелось мучить приятно, чтобы она также терлась об него, просила еще, сладко ныла, и заглядывала ему в лицо, чтобы от нее пахло только им, чтобы… Приятель говорил, что ревновать, как скотина – это нормально, когда ты попал, но то что он попал признать было проще, чем то, что за этим последует. Жене было еще труднее, наверное, но она не жаловалась. В какие-то моменты ему даже казалось – ей это льстило. Тогда он вспоминал нравоучения Ани, про то что его не вынесет ни одна нормальная девушка, и смотрел на Женю как-то по-другому, как будто в очередной раз подтверждая все свои теории. Он снова – в который раз – не ошибся. Попал пальцем в небо.