Перезагрузка

Есть вещи, которые ляпаешь в запале, не подумав, но именно в этом их прелесть – не подумав, не успеваешь соврать. Даня знает об этом хорошо, наверное, лучше всех на свете. Однажды Женя ляпает, Ляпает с большой буквы, и сама же осекается, после она, как обычно, пускается в долгие пространные объяснения, которые в общем и целом выглядят очень и очень логично; это звучит так, будто она хотела сказать совсем другое, просто не совсем точно подобрала слова, он же понимает, как это бывает, правда, это бывает со всеми, а он застал ее врасплох с этим своим подарком, и… Проще говоря, Женя ляпает, что переспала с ним не ради подарков, и если честно, он не знает, кто в этой ситуации выглядит большим хуйлом: она, примеряющая на себя роль бляди, или он, который якобы пытается купить ее… Ясно одно, в ее голове это как-то связалось, она не отрицала такую возможность, она в принципе подумала об этом, значит она рассматривала его как-то так, рассматривала какую-то такую возможность, и он, на самом деле, никогда не был за все это, за высокую и чистую любовь, он нормально относился к блядям, это было их личное дело, другой вопрос что за этим терялся кайф от осознания – эта баба течет от меня, потому что эта баба… Это все было не так важно, если речь шла о Жене, потому что подумать что-то такое о ней он мог в последнюю очередь; Женя не была похожа на девушку, которая может даже кокетничать ради выгоды, она не была настолько уверена в себе, она была слишком ненормально гордой чтобы лишний раз улыбнуться, просто так, без повода, как будто она этим давала себе какую-то поблажку, а она не любила давать себе поблажек… Мысль о том что вечно застегнутая на все пуговицы правильная Женя могла бы сделать что-то ради такого рода профита, вызывала изжогу. Упирайся все в это сраное кольцо, он бы забил сразу, потому что такого она, естественно, не ждала, но… Но все упиралось не в кольцо. И дело было даже не в том, что он пару раз по приколу читал комменты – эти ее бабки с их простынями были везде, нравоучали и рассуждали как мудро ведет себя Женечка, что-то о силе женских чар, которые помогают удерживать его, и это, естественно, не могло быть правдой, это звучало как полная херня, это же была Женя, Женя, которая бегала от него черт знает сколько, рассказывала про дистанцию, про рабочие отношения, про то что им не стоит показывать ничего сверх дружбы, чтобы было поменьше вопросов, про то что между ними нет и не может быть ничего сверх, Жене бы не хватило прожженности на такое, она бы просто не додумалась, разве что кто-то подсказал бы ей, кто-то взрослый и, сука, дохуя мудрый, кто-нибудь вроде Ильи, который был одержим идеей поудачнее всунуть этим полоумным бабкам образы романтичных юных ребят и с настойчивостью ненормального ставил им номера с кучей намеков и на любовь, и на время молодости тех самых бабок… Илья вполне мог объяснить Женечке, как нужно себя вести, чтобы неуправляемый партнер стал управляться легче. Илья мог сколько угодно притворяться добрым и миролюбивым дядюшкой, и мог наебать кого угодно, от аудитории своей программы до самой Жени, восторженно относящейся к наставнику, но наебать Даню было трудно. Он преподавал там, где Илья учился. Это была хуйня, азы. Что он такое, Даня просек с первой встречи. И Илья, к чести его, тоже сразу это понял. А вот Женечка не поняла. До Женечки тоже стало доходить, но чуть позже, поначалу она с реальным затаенным восторгом наблюдала за их взаимодействиями, и искренне умилялась от того как Илья искренне умилялся на все его самые всратые выебоны – он вывалил почти все из своего арсенала, оставалось, наверное, только показать уважаемым наставникам голую задницу, может это впечатлило бы их посильнее… Сначала Женя ужасалась, и пыталась его одергивать, потом поняла, что это бесполезно, и опустила руки, а еще немногим позже поняла, что он делает это… «Специально!» - сквозь зубы прошипела она, вваливаясь к нему в раздевалку, - «ты же это все специально, я думала ты такой и есть, а ты их специально бесишь, ты…» «Если я бешу их специально», - осторожно, медленно, как будто разговаривая с умалишенной, объяснил он, - «значит, такой и есть. Другой бы не бесил. И да, ну и что? Это весело» На самом деле, это не было весело, то, каким въедливым внимательным взглядом Илья наблюдал за всеми их взаимодействиями, он был словно фанат, но не по ту сторону экрана, порой Дане казалось, в голове у себя он действительно пишет какие-то околопорнографические истории с их участием, и это было бы даже орно, если бы речь шла о нем и ком-то еще… Не о Жене. Мысль о том, что кто-то представляет Женю в таком ключе, кто-то, кто находится так близко к ней, может протянуть руку и дотронуться, казалась ему омерзительной. Илья со своей юной, похожей на ровесницу Дани женой, был как раз тем самым человеком. Ему не хотелось доверять. С ним нужно было держать ухо востро. А для этого его стоило порой выводить из равновесия любыми доступными способами. Самым доступным из способов, как и всегда, как и со всеми, было выведение на эмоции. В этом ему не было равных. Женя рвала и метала. Он не хотел думать о том, что она делала все это специально, даже если это было так, и это его убивало; это означало что он уже привязался, раз готов забить хер на причину ее расположения ради того чтобы его не потерять, так было нельзя, это нужно было выяснить, но и выяснять это у Жени было бесполезно – она никогда бы не призналась, хотя бы даже потому что сама она вряд ли считала это тем, чем это было на самом деле, она наверняка думала что просто ведет себя вежливо, мило, не более того, и… На самом деле, в этом не было чего-то сверхъестественного, чего-то такого, из ряда вон, он прекрасно знал, что большинство из них чего-то от него хотело, так было всегда, с самого детства, еще когда он только начинал учиться искать к людям подход из соображений безопасности – люди готовы были гарантировать ее в обмен на что-то. Когда он стал чуть старше, он понял что женщины, скорее всего, вообще над этим не властны – это их природа, естественный ход вещей, они так устроены, чего-то хотеть, кого-то хотеть, и они хотели: некоторые стараясь скрыть это от самих себя, некоторые – в лоб, не стесняясь, маленькие и взрослые, все. Он не злился на это, он привык, и тоже научился этим пользоваться, поэтому это было стремным уроком от вселенной – это работало нормально только с теми, на кого тебе насрать. Как только человек начинал значить для тебя чуть больше, это начинало ощущаться мерзким, нарывать, и вот с этим он уже не знал, что делать. Он стал опасаться девочек, всех – на всякий случай, это было проще свести к системе разовых встреч, в конце концов, утренняя неловкость была меньшим злом, чем постоянные мысли о том что ей что-то нужно, так было просто и прикольно. Потом появилась Юля, и с ней эта штука не сработала, теперь появилась Женя, и эта штука не сработала и с ней тоже, порой он думал о том что может так было бы проще – просто трахнуть ее как следует, тогда, сразу, когда она почему-то поехала с ним, не трястись над ней, по крупицам выуживая инфу о том, почему она сама так трясется, не злиться на ее бывшего, не мечтать удавить его, а просто расслабиться, кайфануть, отделать ее как пьяную подружку знакомого на вписке в его же комнате на его же койке пока он блюет в туалете за стеной, так, чтобы она потом неделю не могла сидеть ровно, спустить на задницу, растереть, и забить хер, выдохнуть, когда она с утра зеленая от ужаса сообщила что все это была ужасная ошибка, она очень сожалеет, и больше ни за что и никогда… Так было бы правильнее всего, просто работать дальше, а может и не работать, может, сослаться на простуду, температуру – это все же лед – и свалить, и вспоминать потом иногда неплохой перепих, один из… Но Женя тогда смотрела на него так странно, снизу вверх, как на… хуй знает, как на кого, но ему тогда казалось, на него никто так не смотрел, никогда, Женя не просто хотела хер в дырку, как случайные подружки-фанаточки, Женя не просто готова была потерпеть, чтобы потом ее пообнимали, как Юля, Женя как будто раскрывалась перед ним, позволяла ему увидеть то, что не видел никто до него, и речь шла вообще не о сиськах, не о жопе, речь шла не о любви и всякой этой херне, которую обязательно приплели бы к этому другие, Женя просто точно никогда ни с кем не говорила вот так, так честно, никому не позволяла взять над собой верх, передать контроль, это как будто бы была самая жесткая ее фобия, самый большой страх… А ему позволила. Ночью, один, после долгих нудных съемок он тупо прокручивал у себя в голове тот их первый раз, как его вымораживало от смеси желания и страха облажаться, потому что желание было слишком сильным, потому что у него давно – для него – никого не было, потому что Женя была такая… И когда она сказала это, что у нее не было тоже, он сразу понял что речь не о месяце-двух, как у него, речь о чем-то совсем другом, как будто бы у нее вообще толком не было, как будто разница между ней и девственницей была только в том, что ее не надо было рвать – этот уебок справился хотя бы с этим, и от мысли о том, как он это сделал, как она пошла на это и терпела, терпела его тупые потуги, и называла это сексом, несла какую-то херь об уважении, о том что он хороший человек, о высоких отношениях… Даня плохо разбирался в высоких отношениях, не то чтобы он вообще запаривался по этой теме, но его совершенно точно коробило от перспективы присунуть насухую кому угодно, пусть даже в дерьмо бухой левой девке, которая готова была дать любому – она все равно была девочкой, это было зашкварно. Он бы потом блеванул сам от себя, это была какая-то херня, потому что девочки – они были красивые, теплые, мягкие, природа создала их для того чтобы они кайфовали, это была чуть ли не самая крутая часть секса, видеть, как они замирают, как облизывают губы, выгибают спину, жмурятся, чувствовать, как они туго сжимают тебя внутри, поскуливают, когда их трахаешь чуть жестче, хватаются за тебя, когда кончают, как внутри становится так тепло и скользко, и ты знаешь, что это все ты, это… Это было круче самого охуенного оргазма. Он прокручивал их первый раз в голове, и пытался не перескакивать с попыток понять, могла ли она все это сыграть, на попытки представить, как бы это было, если бы этот ее уважаемый человек не добрался до нее первым, не засрал ей голову всякой дрянью, если бы она не вывалила ему всю эту дичь про острые коленки, про то что она тощая, и сухая, он вообще не мог понять что нужно было делать с Женей, чтобы она была сухой, и это был ебаный булыжник в огород этого хуесоса, он представлял какой она была бы в первый раз, как она привязалась бы к нему после этого, потому что девочки всегда привязывались после такого, девочки всегда боялись первого раза, они ждали что будет больно или скучно, а он умел не больно, и не умел скучно… Жене бы понравилось, да. Женя бы навсегда запомнила это как что-то классное, и тогда точно не смогла бы воспринимать это все как плату… Мысли циклично возвращались к тому, от чего он уходил, и тошнота возвращалась вместе с ними – он чувствовал себя слабым, это было самое мерзкое ощущение, слабостью оборачивалась сила, возможность вертеть ей как он хочет, потому что это была она, она была такой, податливой, ведомой, и в то же время то, насколько тяжело ему было отказаться от нее выносило мозг нахуй, разом. Тогда он решил что будет делать так – есть вещи, которые не врут, есть желания, реакции, которые нельзя подделать: она может сколько угодно говорить о дружбе, о том что их связывает работа, все могут считать что угодно, пускай все думают, что так оно и есть, пускай не лезут, пускай она оправдывает себя как хочет – это все хуйня, она и сама будет знать, что это хуйня, она уже знает, знает и бесится, пускай сама она думает что она платит ему, что она держит его, что она ебаная мудрая женщина, что угодно, нахуй, какая угодно ебаная херня в ее засранной голове… Но когда она в очередной раз будет лежать под ним голая, мокрая, трясущаяся, и просить еще, когда она сама будет лезть к нему под бок с утра, будет лезть руками куда надо, и смотреть на него этими своими глазами, это будет самой честной хуйней на свете. Пусть пиздит что угодно. Он же не одна из ее полоумных ебнутых бабок, чтобы в это поверить.