Перезагрузка

Женя стонет, второй рукой зарываясь ему в волосы, и он думает, что это пиздатая идея – прогнуть ее на такое, он думает, что чем черт не шутит, можно попробовать. В конце концов, кто не рискует, тот… У Жени плоский, но мягкий живот, резко выступающие тазовые косточки, он касается их пальцами, гладит, сминает тонкую кожу, и думает о том, что она охуенно гладкая, слава эпиляции, это охуенно красиво, он каждый раз хочет рассказать ей, но каждый раз сдерживается, потому что Женя может начать закрываться, прятаться от него, как она делает каждый раз, когда он ляпает, не подумав, и он думает – думает о том, как сильно ему хотелось бы сделать так, чтобы она поняла, насколько это круто, насколько это отражение живого честного желания, его желания, насколько это искреннее всех этих красивых разговоров, которые она так любит, пустых, нелепых, надутых комплиментов, которые он никогда не будет ей делать, потому что это сотрясание воздуха, и… Женя ерзает, прогибается в пояснице, и пытается свести ноги, это выглядит так беззащитно, что жаром окатывает затылок; Женя не может терпеть, но молчит, потому что попросить о чем-то, обычно, ниже ее достоинства, ей нравится считать что все это придумал и сделал он, а она – просто приняла, поэтому она молчит и терпит до последнего, пока мозг, видимо, не превращается в кашу совсем. Это прекрасный повод поиздеваться, и он снова касается губами впадинки над лобком – кожа там тонкая, соленая от пота, она тут же покрывается мурашками, когда он втягивает ее в рот, оставляя засос, и Женя скулит, сильнее сжимая ладошку в его волосах, почти неосознанно давит, как будто просит спуститься ниже. Он знает, о чем она думает, и это смешно и классно одновременно; он знает об этом, оставляя еще один засос, специально мучая, костяшками надавливая рядом, он знает, что Женя хочет чтобы он сделал также, только ниже, Женя любит, когда ей лижут, у нее моментально съезжает крыша, и это – он с гордостью ставит себе еще один плюсик в копилку – одна из тех вещей, в которых он тоже – первый, ее бывший не делал ей такого, как вообще можно было трахать ее, и удержаться? «Ебнутый урод», - проносится в голове бегущей строкой, и он пытается отвлечься, но механизм уже запущен, и подстегивает его к продолжению действий. На самом деле, это еще одна большая его проблема – этот ее бывший, которого он никак не может выбросить из головы; это не ревность и не недовольство тем, что он был, скорее недовольство тем, как он был: Даня почти уверен, что если бы она не была такой забитой и зашуганной, если бы она не рассказала всего того, что рассказала, он бы не задумывался о том, кто у нее был, только если бы этот кто-то не ошивался поблизости, он бы забыл, забил хер, потому что какая разница? Уебок задел ее, оставил в ней след, надрыв, надлом, и каждый раз прикасаясь к ней, он как будто бы чувствовал его несросшиеся края: она могла бы бесконечно делать вид что все охуенно, он знал, как это работает, и знал что по сути это нихера не меняет, это все равно остается внутри, это остается с ней, в ней, как ее ебучая олимпиада, на которой она не все доказала и не все показала, причина, по которой теперь она рвет жопу во всем, за что бы не схватилась, даже если это ей не нужно, не интересно, причина, по которой она не чувствует себя самой пиздатой. Откровенно говоря, вся эта ее успешная карьера кажется ему каким-то издевательством, как будто человек сам согласился на пытки, которые длились много лет, по собственной воле, зная, что может быть ничего не получит за это, а если получит – этого будет так мало, что оно просто не покроет… Он не стал бы говорить это Жене, конечно, потому что иногда она выглядит так, как будто бы эти ее попытки – единственное, что вообще держит ее на плаву, как будто если перед ней пропадут все эти другие, которым она может чего-то доказать, она сдуется, потому что делать это для себя она не сможет, у нее просто не хватит какой-то… энергии, желания? Она слишком долго ориентировалась на чужой авторитет. Женя ощущается странно: она как бы не его, потому что она просто другой человек, но в то же время она его, целиком и полностью; иногда на него накатывает жуткая мысль, как будто она была, была, а потом он пришел, и она стала принадлежать ему, как будто теперь она совершенно точно не будет принадлежать кому-то еще, даже когда они разбегутся, если они разбегутся… Он как будто бы все равно будет с ней, в ней, так или иначе, в ее памяти, в голове, она всегда будет вспоминать все это, ее тело будет помнить, потому что такие вещи не забываются просто так, наверное, они вообще никак не забываются, не потому что он делает что-то такое, чего не могут делать другие, а потому что это просто он. Он и она. Как будто бы Женя постарается все забыть – она такая, это на нее очень похоже – выкинуть из головы, сделать хорошую мину при плохой игре, найдет себе такого правильного и подходящего ее образу человека, чтобы прожить с ним всю жизнь, чтобы возвращаться вечером домой и смотреть на него, говорить не о важном, не о том как, оказывается, люди боятся старости, одиночества, и при этом боятся позволить себе жить – такая ловушка, а о том, как прошел день, все так официально, все так… Потом они будут трахаться – тоже официально и правильно, молча, так, чтоб со стороны было красиво, и она будет думать о том, как бы у нее не потекла тушь, как бы не повернуться так, чтобы на боку появилась складка – она как-то ляпнула ему что-то такое, он думал, его разорвет от смеха, как бы не застонать слишком громко, потом он кончит раньше нее, скатится, и уснет, а она не скажет ему, что еще не все, потому что это же пиздец как неловко, говорить такое… И вот когда он уснет, она повернется на бок, закроет глаза, и вспомнит. Вспомнит то, чего не забывала, потому что человек не может вырезать часть себя и не истечь кровью нахуй на месте, человек устроен сложнее. Женя устроена еще сложнее. Он думает об этом, и это странная штука – от этих мыслей его прошибает дрожью, и радоваться не получается, хотя казалось бы, он должен, он ведь всегда радовался когда его любят и помнят… Он думает о том, что Жене будет больно, и это фокус – он не хочет, чтобы Жене было больно, и эта внезапная идиотская мысль поражает его именно в этот момент, в постели с ней, пока он старательно выцеловывает линию до маленького круглого пупка, а она разбито всхлипывает, и скребет ноготками его голову: он бы наверное хотел чтобы она забыла, тогда, если так будет, если они все-таки разбегутся, потому что если она забудет, ей не будет плохо. Плохо будет только ему, но ему, наверное, уже просто и не будет хуже. Хуйня. Если так случится, он будет помнить за двоих. Он думает, что это очень тупая и всратая идея – так много думать, его раздражает, что она делает это с ним, провоцирует на все эти бесконечные размышления, в какой-то момент ему хочется перевернуть ее на живот, чтобы не видеть ее лица, выражения ее глаз, и просто представить что это не она, чтобы мыслей не было, чтобы не было ничего, кроме механического удовольствия, патокой растекающегося ниже пояса, чтобы были только ее худые плечи, острые лопатки, узкая спина с выступающей цепочкой позвоночника, круглая мягкая задница в его руках, и влажная горячая дырка, такая тугая, что каждый раз кажется, что он не продержится и минуты – сначала она вечно зажимается, не может нормально расслабиться, как будто ждет что ей будет больно, боится этого… Он думает, что это тоже хуевая идея, потому что даже так он все равно не может думать о ней как просто о теле, он опять начинает зарываться во все это, в то, почему она так делает, почему она не может сразу, сходу отдаться полностью, как будто она хоть раз делал что-то не так, как будто он ее обижал, будто ей хоть раз, хоть один раз с ним было неприятно, он начинает зарываться, и грузится, а грузиться не хочет, и это бесит, это злит, эта злость на нее, на самого себя, на все эти странные обстоятельства, в которых они оказались, на то что они – это именно они, а не кто-то другой, он думает – и этих мыслей, как всегда, слишком много, чтобы хотя бы просто выразить их словами, но это наверное даже хорошо: если бы он попытался говорить с ней об этом, она наверняка не поняла бы, не захотела бы понимать, потому что для нее ситуация вполне логична, ведь это она, а это – он, людей вообще удивляет, что им есть о чем говорить, а Женю очень ебет, что считают люди. И уж изменить это не сможет никто, даже он. Женя вызывает в нем странное, смесь двух приступов: нежности и агрессии, это что-то животное, что-то, что он не любит в себе анализировать, но рядом с ней практически обязан, хотя бы чтобы не причинить вред; это что-то жуткое, когда ты любишь человека настолько, что хочешь его сожрать, хочешь влезть в его шкуру, спаяться с ним, задавить его нахер, и вместе с ним сдохнуть – это звучит жутко даже в его голове, и он в очередной раз благодарит вселенную за то что Женя не может читать мысли; сейчас Женя вообще ничего не может, она вся превращается в какой-то стонущий, хнычущий беспорядок, она дрожит, тянет руки к лицу, закрывает его, закрывается от него, и это тот этап, когда она почти дошла, пропиталась этой звериной откровенной нежностью насквозь, он тупо невидяще смотрит на ее измученную грудь, на влажные от слюны соски, и начинает возвращаться в реальность, начинает осознавать, что делал, как будто это был приход; он силой убирает ее ладони от лица, и смотрит, смотрит, смотрит на нее, как будто пытаясь отпечатать это на подкорке: прилипшую ко лбу мокрую от пота темную прядку, красные щеки, красные мокрые глаза, слипшиеся ресницы, распахнутые сухие губы, то и дело скользящий по кромке зубов язык… Женя мелко дрожит, сжимает руки в кулаки, прижимает их к ключицам, и почти взвизгивает, когда он, то ли проверяя, то ли вообще не особо задумываясь, зажимает подушечками пальцев сосок, прокручивает и тянет вверх, Женя давится всхлипом и хватает его за запястье, мотая головой из стороны в сторону, так, что он даже жалеет, что почти не помнит, как это делал, поэтому делает еще раз, чтобы точно рассмотреть. Женя открывает рот, но похоже не может издать ни звука, похоже это слишком сильно, сильнее, чем в той порнухе, потому что она вдруг выгибается в спине, опираясь на кровать тазом и лопатками, и мелко вздрагивает, снова пытается сжать бедра – у нее явно не получается, и это ее убивает, от бессилия она злится, и это классно… - Хочешь, - наклоняясь к ее уху, шепчет он, специально задевая губами мочку, внушительно оглаживая ее бок раскрытой ладонью, - хочешь кончить, да, малышка? Ладонь спускается ниже, накрывает гладкий лобок, и Женя снова всхлипывает, когда кончики пальцев скользят по мокрой промежности, издевательски медленно пробираясь глубже, не касаясь самого чувствительного места, Женя пытается сместиться, хитрит, и тут же получает шлепок – это неожиданная хуйня даже для него, он не собирался делать ничего такого, но когда она вскрикивает, ее голос отзывается во всем его теле, в болезненном стояке, который, кажется, нахуй сведет его с ума, когда она вскрикивает, он не думает, он непроизвольно повторяет это еще, еще и еще, пока Женя не вжимается в него всем телом, короткими рваными вдохами хватая воздух – маленькая извращенка, которая строит из себя правильную девочку, если бы он знал, какой это кайф, он уломал бы ее на секс куда раньше… Внутри она горячая, почти обжигающая, она сжимает ему пальцы тисками, туго-туго, и тянется к губам, но он не дает, потому что рано, потому что сейчас ему надо смотреть ей в глаза – идея не думать о ней как о ней гаснет в мгновение ока, он хочет знать что это она каждую секунду, он хочет чтобы она знала, что это он, что все это происходит между ними, хочет видеть как закатываются ее глаза, когда он мимолетно проходится по набухшему клитору кончиками пальцев, и думает что сам не знает, чего хочет больше – засадить ей уже, наконец, чтобы ее отпустило, чтобы их обоих – отпустило, или помучить еще, поэтому когда она все же просит, у него в голове что-то разбивается на осколки, и он снова перестает понимать, что происходит, видит только, как она заламывает брови, и распахивает рот, когда он толкается, чувствует, как она забрасывает ногу ему на бедро, чувствует, как она сжимается спазмами, и замирает, не давая ей необходимого. - Ну нееет, - стонет Женя, и дергает бедрами сама, пытаясь насадиться глубже, - нет, нет, нет, пожалуйста, я хочу, мне… Женя любит кайф, любит оргазмы, она такая жадная до этого, даже не она – ее бессознательная часть, которая врубается когда отключается ее мозг, и бессознательной части его хочется дать ей все и сразу, но сознательная часть думает о том, что это можно сделать еще интереснее. - Не кончай, - прижимаясь лбом к ее лбу, говорит он, и Женя замирает, перестает дышать, так она делает всегда, когда он диктует ей в постели, - потерпи, малышка, ты же можешь потерпеть? - Почему, - выдыхает она, и прикрывает глаза, как будто безуспешно пытается прийти в себя, и от этого, блять, от этого держаться становится еще сложнее, еще более невыносимо, - почему, почему, я хочу… - Потому что, - просто говорит он, и Женя под ним сжимается в комок – еще одна ее реакция на прямые указания, - потому что рано. Расслабься, и потерпи, ты же знаешь что потом… - Я хочу, - не открывая глаз, начинает Женя, и ахает, ногтями вцепляясь ему чуть выше поясницы, когда он все же загоняет до конца, опускаясь на ее маленькое хрупкое тело всем весом, придавливая ее к постели, - ааа… - Я тоже, - сквозь ускользающие остатки сознания, выдает он, - блять, малышка, я знаю, что хочешь, я чувствую, я… - Дань, - зовет она, и это запрещенный прием, он всегда действует, - ну, пожалуйста, ну… «Она будет вспоминать именно это», - проносится у него в голове, - «вот блять, что она будет вспоминать, когда все это кончится, когда будет кто-то другой», он почти видит эту хуйню, какого-то человека без лица рядом с ней, и ее, ее лицо, ее взгляд, он почти видит, и тупая злость на этого пока несуществующего человека заливает грудную клетку жаром, ему внезапно хочется сделать это, сделать так, чтобы если она и забудет это все, у него оно осталось, и он делает, совсем отрываясь головой от реальности, как будто это не она – там, в этом странном придуманном им будущем, а он, и как будто ему уже сейчас не остается нихуя. Кроме этих воспоминаний.