Перезагрузка

Есть вещи, которые он забывает очень быстро, потому что ему кажется, что они не имеют никакого значения, но есть вещи, которые он может выкинуть из головы со скрипом, если может вообще. Сейчас он всерьез думает, что с таким сталкиваются только девочки, потому что эту часть своей жизнь он предпочитает то ли не помнить, то ли не вспоминать – излишнее странное внимание от директрисы, взрослой, фактически старой женщины, которая считала что это нормально, которая считала, что он обласкан ее вниманием и любовью, которая так демонстративно не хотела с ним расставаться, что это уже выглядело странно, стремно и нездорово. Еще более стремно ощущалось то, что он не чувствовал ее вины, как будто она не сделала ничего плохого, будто ее реакция на него была вполне естественной, здоровой, будто… В глубине души он прекрасно понимал, как называется эта хуйня, и хотел испытывать гадливость, но не мог – оно въедалось в голову слишком быстро и слишком четко, так, что сложно было бороться с этим самостоятельно, а кроме него у него не было никого. Нет, еще у него был Илья, но Илью не обласкали так явственно – Илья был, все же, немножко другим, ему удалось этого избежать, единственной его бедой было и оставалось страдание на тему того, почему его оставили, и это было, конечно, очень смешно, потому что Илья уже был взрослым мужиком, а взрослый мужик, который не может понять, за что ему все это – всегда смешон… Особенно когда этот взрослый мужик просит у тебя денег. В какой-то момент своей жизни Даня счет необходимым абстрагироваться от Ильи и от всего что было, несмотря даже на то, что об этом постоянно спрашивали: людям будто казалось забавным зарыться в чужую беду по локоть, их будто вставляла эта херня, и он даже не знал что им отвечать, он не мог понять чего они ждут, ждут они правды или лжи, и если правды, то какой именно, и если лжи, то почему… Он впадал в замешательство, и начинал сводить все к шутке – это был идеальный универсальный вариант, с которым пока что не мог справиться никто, шутка спасала от всего, люди могли счесть его кем угодно, хоть идиотом, хоть непробиваемым, но самого главного они понять не могли – это все еще был он, он, хранящий все свои секреты при себе, он, человек, который не собирается обсуждать с ними свое личное, человек, который ебал в рот все эти пиздострадания, потому что он для них не создан, об которого все они обломают зубы, потому что это слишком сложная задача – расколоть его, фактически невозможная… В этом ему, как ни странно, снова помог Ярик – это был прецедент, потому что Даня искренне не любил принимать от него бескорыстную помощь; Ярик делал вид что это не имеет значения, но внутренне наполнялся этим, и это было жутко, потому что Ярику это было нужно, Ярик мог пиздеть сколько угодно, но он расцветал, как девка при виде букета, когда с ним начинали говорить, когда с ним начинал говорить он, и… Даня понял это очень быстро – Ярик будто принял его на основы своего не биологического сына, ребенка, которого он всегда хотел, но не мог сделать, потому что считал себя недостаточно состоявшимся, недостаточно психологически зрелым, недостаточно психологически здоровым… Иногда Дане казалось, что если бы люди рядом с ним выбрали для себя кого-то другого, им было бы проще приятнее и легче, все люди, абсолютно все… Диана не уставала напоминать ему об этом. Диана, кажется, до сих пор считала что он ее проверяет, тестирует, живет чем-то таким, и положа руку на сердце, он тысячу раз пожалел о том что трахнул ее пару раз – просто так, по дурости, даже не задумавшись о последствиях; Диана была красивая, миловидная, от нее вкусно пахло, она лезла под руку и дебильно улыбалась, она целиком и полностью производила впечатление девушки, с которой не будет сложно, даже наоборот, казалось, с ней все будет очень легко… Диана влюбилась в него как кошка, хотя в их первый раз он нажрался в говно, и практически уснул на ней, там явно было не до развлечений, проснувшись он вообще думал, что сдохнет со стыда, но сдыхать не пришлось: Диана притащила ему кофе с бутербрдами, и крайне навязчиво пыталась сделать массаж. Второй раз с ней был не более запланированным, но более удачным, и тогда она, кажется, мысленно сыграла свадьбу, и это искренне было бы смешно, если бы на ее месте была другая девушка, чуть более серьезная, чуть более психологически стабильная… Когда он попытался объяснить Диане, что между ними ничего нет, она устроила истерику, и этой истерики стали свидетелями все. Свидетелем этой истерики стал Ярик, и именно тогда, кажется, до Ярика дошло, что здесь наебали и его. Не то чтобы он не подозревал раньше. Просто раньше не было весомого повода озвучить – без повода Ярик предпочитал не отсвечивать. Это было даже смешно – то, как Ярик, будучи успешным продюсером, искренне боялся обосраться, боялся оказаться не у дел… Диана вылетела из его комнаты прямо у Ярика под носом, и разговор был неизбежен. Даня запомнил этот разговор надолго, хотя бы потому что тогда Ярик был серьезен, и во всем этом явственно сквозило что-то личное. Весь разговор сводился, по сути, к уже много раз оговоренному: ты работаешь на детскую аудиторию, дети не хотят видеть порнографию, детям нужна красивая романтика, дети хотят мальчика-единорга, принца, который занимается любовью по любви, а ты делаешь – что? Что ты вообще творишь, ты понимаешь, сколько мозгов у Дианы, ты понимаешь, что завтра она расскажет в сторис о своем романе с Даней Милохиным, расскажет о том, как он сказал ей «бля, прости, малышка, ну ты ж не думала что мы че-то это», и получит за это дохуя, а ты получишь пиздюль, ты получишь отворот от хуевой тучи брендов, которые хотят видеть хорошего милого парня, за которыми тоже стоит аудитория, а тебе будто бы похер…. Ярик говорил быстро, много, нервно, он, кажется, очень боялся потерять бабки, и Даня понимал его – он тоже очень боялся потерять бабки, ради бабок он, наверное, назвал бы себя хер знает кем, потому что это было выгодно, но в России это было не выгодно, в России было выгодно просто быть принцем и не отсвечивать… «Не надо рассказывать всем что ты любишь трахать помойных блядей», - жестко сказал Ярик, и Даня очень сильно оскорбился. «Я не трахаю помойных блядей» «Да что ты», - скривился Ярик, и по его лицу сразу стало ясно, что он знает чуть больше того, о чем хочет говорить. «Я вообще это… Не люблю, ну… Трахаться… С теми кого не люблю», - попытался оправдаться Даня, и быстро прикусил язык – Ярик посмотрел на него, как на умалишенного, и его осведомленность стала еще очевиднее. «Следишь за мной?», - психанул тогда Даня, срываясь с места, - «чо, смотришь, с кем я и как…» «Кому ты нужен», - скривился Ярик, отворачиваясь, - «ты что, серьезно думаешь, я совсем идиот? Не вижу, кто передо мной? Сядь уже, Дань, мы тут с тобой не в цирке, я тебя не отчитываю…» Ярик действительно не отчитывал, и от этого было только более хуево: Ярик пытался говорить с ним как со взрослым, как с человеком, который понимает, насколько все это серьезно, чем все это чревато, и это бесило больше всего; на самом деле Даня прекрасно понимал, что Ярик прав, что есть вещи, которые не стоит пихать в камеру, как сигарету, есть вещи, от которых лучше откреститься, чтобы у аудитории не возникало лишних вопросов, потому что он хороший парень, который пережил плохие времена, он добрый, милый, человечный, он не собирается трахаться хер знает с кем просто по приколу, потому что это не очень, он ждет свою настоящую любовь, и будет ждать, это нормально, и… «Старайся лучше», - скривился Ярик, в ответ на его рассуждения, - «это, может, совсем дети поведутся на такое, ну ты же понимаешь, что ты уже не ребенок, на тебя смотрят не только дети… Ты должен быть последователен, можешь всем пихать эту свою Юлю…» «Я не хочу говорить о Юле», - дернулся он, и Ярик застыл, вздернув бровь. «То есть даже так? Круто», - выдал он, пару секунд спустя, - «слушай, ну что я могу сказать, девочка красивая, и хорошо что не хер поймет кто, на этом даже можно будет сыграть…» «Не буду я на этом играть», - обозлился тогда Даня, - «да пошел ты в жопу, я не…» Ярик поржал, и предложил поужинать вместе – на него порой находило, и Дане было не слишком сложно, скорее ему было обидно за Ярика; тот искренне воспринимал всю эту херню, несмотря на свои головняки, ему не пришло бы в голову, что его терпят, но… Положа руку на сердце, Даня не то чтобы терпел его, на самом деле… Порой это было даже забавно. Ярик был чуть менее навязчивым, чем приемный отец, но в то же время Ярик был чуть более отцом, несмотря на то что очень боялся им стать, Дане казалось, он боялся этого ровно настолько же, насколько он сам боялся стать сыном, и на этом они сходились, в своей этой вечной иронии; Ярик реализовывал свою потребность заботиться и получать эмоции, которых почему-то не чувствовал, когда признавался себе в этой потребности; Даня просто развлекался, будто играл в театре роль человека, который на самом деле кому-то нужен, и что сказать, это действительно было более чем прикольно… «И чего мне с ней теперь делать», - запихивая в рот огромный кусок пиццы, спросил тогда Даня, внимательно глядя на Ярика, как будто он попал, он сам был виноват в том что все это устроил, - «она вот думает что у нас любовь» «Вот если бы ты не пихал куда не надо», - начал Ярик, и Даня привычно сморщился, всем своим видом показывая, что этот разговор ему неприятен, но Ярик, к несчастью, не был бабкой, или ведущим какого-нибудь всратого шоу, - «если бы ты не пихал куда не надо, мы бы с тобой это не обсуждали. Вот почему Ди, Дань, блять, почему не Лиана, почему ты вечно…» «Пошомушта она шекши», - не дожевав, сообщил он, и дернулся, когда Ярик резко долбанул его под локоть. «Что, совсем уже? Давай теперь мы будем трахать вообще всех, кто покажется тебе… Да господи» «Я не трахаю всех», - крайне убежденно сообщил ему тогда Даня, - «всех – это фу. Все стремные. Мне вот не нравятся жирные, например, когда жопа как холодец…» Ему было восемнадцать лет, и наверное, будь он на месте Ярика в возрасте Ярика, он не раздумывая послал бы самого себя нахуй, потому что это было по меньшей мере опасно, но Ярик, кажется, даже немного умилился. «Хорошо», - сказал он тогда, - «окей, я тогда поговорю с Дианой, хотя ты тоже поговори, скажи что… Скажи, я не знаю, что это была ошибка, вам надо концентрироваться на работе, чтобы расти. И слушай, Дань, ты больше не…» «Больше не трахаться?», - дернулся он, и Ярик поджал губы. «Больше не трепи языком что не надо. Секс должен быть по любви, любовь должна быть красивой, это все. Больше от тебя никто не требует, да?» «Да», - согласился он, потому что Ярик был прав, а бабки были дороже, - «спасибо, отец, я тебя понял» Ярик снова скривился, но эта его усмешка была какой-то странной, какой-то слишком наигранной – той, которую, наверное, Даня не хотел видеть, потому что именно тогда не хотел даже задумываться о том, что Ярик тоже человек. Он даже не хотел признавать, что причиной был не эгоизм, а самое простое и банальное –желание сохранить право иметь опору. Потому что опорой для себя мог быть только он сам.