Перезагрузка

На самом деле, это можно было бы назвать решением, которое она принимает, но это не является решением в полном смысле – скорее она просто так чувствует, и идет у своего чувства на поводу. Женя не думает о том как она должна это называть: дружба с привилегиями, любовь, какие-то особые отношения – это все просто слова, которые не имеют никакого веса перед тем тяжелым, теплым, что закручивается у нее в районе солнечного сплетения, перед этим странным и глупым желанием быть ближе, перед состоянием абсолютного спокойствия и защищенности, таким, в котором она не находилась никогда, и это сюр, но… Женя действительно не может найти в себе силы сказать это словами через рот, но больше того – что-то внутри нее подсказывает ей, что он не оценит это, скорее всего он воспримет это в штыки, как будто попытку пожалеть его, хотя Женя как никто другой знает – в этом нет ни капли жалости, даже наоборот. В этом есть какое-то совершенно идиотское восхищение, над которым уже ржет все ее окружение, хотя это не смешно, совсем не смешно, и… Такие вещи обостряются в ней в определенные моменты, и наверное это логично, то, что она становится особенно уязвимой в моменты близости, когда она максимально расслаблена и доведена до грани, когда она чувствует окружающую реальность так остро, через каждую мельчайшую клетку своего тела, разбуженную им; это желание густо приправлено благодарностью – это доходит до нее многим позже, когда она пытается проанализировать весь коктейль своих эмоций, разложить на составляющие, и наверное это очень странно, испытывать благодарность… за такое? Потому что это просто секс, он ни к чему не обязывает, и… «Это не обязанность», - любезно подсказывает ей внутренний мудак, - « тебя никто не заставляет, Женечка, ты сама так чувствуешь, вот и все. И да ладно, серьезно, просто секс, а?» Женя кривится в ответ на эти мысли, потому что от них ее передергивает на автомате, она не то чтобы не хочет признавать за этим большее, на самом деле она давно и радостно это признала, просто… Просто ей хочется оставить хоть один путь отступления. Хочется оставить себе лазейку. Но лазейки нет, и если размышляя об этом в одиночестве Женя вполне может убедить себя в том что все ее эмоции – не то, чем кажутся на первый взгляд, рядом с ним критичность ее мышления снижается в разы. Женя не знает, зачем решает сделать это, возможно потому что сделать это в очередной раз решает не она, а какая-то бессознательная ее часть, ее просто тянет, и она липнет к нему, со странным не до конца изученным кайфом исследуя чужое тело, Женя думает, что это, наверное, и есть та самая штука, которую он пошловато называет аппетитом – она всегда парилась на тему того, насколько это слово вообще уместно, но оно нереально уместно, здесь и сейчас, когда Женя отбрасывает все свои попытки мыслить рационально, Женя прижимается ртом к ключице, скользит губами по влажной от пота коже, касается языком, и чувствует как внутри все скручивает в тугой комок, и это по-настоящему больше чем просто секс, сейчас это даже не сам секс, это как будто какое-то жуткое, пугающее ее саму желание вплавиться в человека напротив, стать с ним одним целым, стать его отражением, его продолжением… Женя не может думать, потому что мысли разбегаются, как стайка мальков в прозрачной воде, Женя рефлекторно забрасывает ногу ему на бедро, притираясь ближе, прижимаясь, обхватывая его за спину, и на этот раз сознательно, по приколу проводит ногтями – она всегда мечтала делать что-то такое, это казалось ей классным и горячим, и ему тоже казалось, он совсем не был против, он… Правда в том, что они делали это недавно, и Женя не то чтобы хочет секса, по крайней мере она думает так, по крайней мере ее порыв продиктован желанием другого рода, но в целом она была бы не против просто заснуть, наверное, да, она уверена – почти – уверена, поэтому когда до нее доходит что он понял ее как-то не так, менять что-то уже поздно… Это убийственно приятное и смущающее, чувствовать доказательство чужого желания, и Женя облизывает губы, чуть отодвигаясь, потому что ладно, все, достаточно, но когда ее крепко перехватывают за предплечья, укладывают на спину, и нависают сверху, Женя впадает в ступор от неожиданности, и тут же взвизгивает: - Пусти! Пусти, блин, ай… Она все еще пытается сохранять лицо, зная, что уже проиграла, потому что вот это работает безотказно, она не умеет брать себя в руки, оказываясь в такой ловушке, оказываясь зажатой между постелью и его тяжелым горячим телом, она может только хныкать и принимать, может кайфовать, потому что это уже кайф, какой-то нереальный и неправильный, кайф от собственной уязвимости и хрупкости: в таком положении Женя всегда чувствует себя особенно маленькой, податливой, это заводит похлеще поддержек, как когда она осознала что мысль о том, как он берет ее на руки, таскает и вертит вызывает странный насыщенный зуд между ног, и едва не позеленела от злости на эту глупость, как физические нагрузки нивелировали это, но мысль… Мысль осталась, и выносила ей мозг все первые недели тренировок, заставляла замирать каждый раз, когда он к ней прикасался, внутренне сжиматься в предвкушении чего-то незнакомого, непонятного, но очень классного, чего-то, чего она так сильно хотела, и… - Не хочешь? – по-своему понимая ее заминку, спрашивает он, наклоняясь ближе в лицу, и Женя жмурится, чтобы не смотреть на него, не смотреть ему в глаза, потому что это невыносимо, потому что она не знает, как он это делает, но он каким-то образом проникает ей в мозг, как будто влезает в голову, в ее сознание, накручивает на кулак ее нервы, и это чудовищно, потому что на первый взгляд он смотрит ясно и открыто, и именно в этом и состоит ловушка, в которую раз за разом попадаются люди. - Хочу, - честно говорит она, потому что пиздеть сейчас бессмысленно, потому что он все равно узнает, он уже знает, он уже чувствует насколько она готова ко всему, насколько ей самой тяжело терпеть, - я просто, мы просто… Мы просто не поговорили… нормально. Как будет дальше вот это все… Это ее давняя, если хотите – спортивная – привычка, держаться до последнего, даже когда поняла, что проиграла, и она держится, она даже пытается упереться ладонью ему в грудь, чтобы чуть увеличить дистанцию, но делает только хуже, прикосновение к чужой коже заставляет ее собственную покрыться мурашками, и Женя едва сдерживает желание провести вниз, огладить рельеф мышц, от этого внутри снова выстреливает приторный тягучий фейерверк, искры гаснут, оставляя за собой невыносимый зуд, желание, необходимость почувствовать что-то, как-то, почувствовать его как угодно, и когда он перехватывает ее ладонь, переплетая пальцы, Женя уже готова на все, и даже больше, на все, кроме разговоров. - Мне скоро придется свалить, - говорит он, и Женя задерживает дыхание, - я буду скучать, малышка, а ты? - Я, - на автомате выдает Женя, и ахает, морщится, когда он опускается ниже, прижимаясь грудью к ее груди, и бедрами толкается ей навстречу, как бы намечая поле дальнейших действий, и это так прозрачно, это просто нереально не считать, - я буду скучать, да, но это же не значит… - Я буду дрочить, - честно говорит он, заглядывая ей в лицо, и Женю окатывает кипятком, она даже не может понять, от чего именно: от его открытого, прямого, больного взгляда, от жара его тела, от ощутимого давления тяжелого влажного члена, трущегося о внутреннюю сторону ее бедра, от этого слова, которое моментально рождает в ее голове кучу фантазий, скорее даже возрождает, потому что да, Женя мерзкая, да, она думала об этом, она представляла это, боже, это… - буду вспоминать все это, и дрочить. Буду думать, как ты без меня засыпаешь, как я мог бы… - Странный разговор, - быстро перебивает Женя, потому что еще несколько слов, и она действительно поедет крышей, ее растаскивает так сильно, что стыдно признаться, а он ведь еще ничего не сделал, толком – ничего, - это все работа, ты знаешь, и… - И ты не будешь скучать, - ядовито выплевывает он, почти больно сжимая ее зад, и Женя глотает стон, ей кажется что еще немного, и на глаза навернутся слезы, потому что вот теперь она окончательно чувствует себя виноватой, ведь если он говорит это, если… Значит, у него есть повод, значит, она дала ему этот повод, и она не знает где, как, когда, но она почти ненавидит себя за это, за то, как он смотрит на нее, за то что она недостаточно много отдает, за то что… - вообще не будешь скучать, малышка? Сможешь все забыть, да? Выкинешь из головы, представишь,что тебе это все знаешь как, типа… Приснилось. - Что ты мелешь, - выдыхает Женя, ерзая, и именно сейчас ее положение перестает приносить ей удовольствие, ей скорее хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, ей душно и жарко, она хочет чтобы он перестал, но он продолжает: - Так тебе будет удобно. Отвыкнешь от меня, да? Приеду, а ты опять начешь шугаться, будешь… В горле у нее комком собирается что-то едкое, какое-то состояние, близкое к истерике, оно должно перебивать возбуждение, Женя почти уверена, но оно только усиливает его, а не перебивает, потому что несмотря на все свои выпады он все еще продолжает прижиматься к ней, тереться об нее, его рука на ее заднице живет своей жизнью, и Женя предпринимает последнюю отчаянную попытку, подается вперед, тянется пальцами к его шее, ведет вверх, по щеке, привлекая внимание, потому что она должна его привлечь, должна как-то показать, доказать, в этот момент ей кажется что она готова была бы согласиться на любую его самую жуткую идею, она искренне хочет всего, что он может предложить, и это так… - Что ты несешь, - повторяет она, быстро смаргивая набежавшую влагу, - я опять не понимаю тебя, к чему ты все это вообще говоришь, тебе уезжать не завтра, не так скоро, и почему вообще сейчас… Это помогает – и Женя торжествует, Женя празднует маленькую победу, когда вместо продолжения жуткого разговора ее просто целуют, сначала мягко, медленно, непривычно осторожно и как-то трепетно, так, что в груди успевает защемить еще одним приливом благодарности, потом глубже, толкаясь языком в рот, щекоча ее язык, Женя чувствует, что у нее просто нет сил этому сопротивляться, нет сил отвечать, она принимает это как должное, и тихонько стонет, когда его пальцы касаются внутренней стороны бедра, и кожу покрывает табун мурашек; Женя чувствует возбуждение каждой клеткой своего тела, оно не концентрируется между ног, оно дрожью отдается в руках, жжением в стопах, ноющей сладкой болью в животе, в пояснице, ей почти больно от того как его грудь плотно жмется к ее груди, и она не думая зарывается ладонью ему в волосы, потому что где-то на подсознательном уровне знает, помнит, что это… Этот момент всегда возвращает ее в самое начало, к их первому разу, когда он впервые стянул с нее трусы – это уже потом до нее дошло, что его колотило не меньше, у него почти дрожали руки, но он все же был в намного лучшем положении, а она… На мгновение ей хотелось провалиться сквозь землю, от ощущения чужих рук там, где их не должно было быть, от этого странного острого напряга, и еще более острого резкого кайфа, от почти болезненного, саднящего давления – ее всегда мучила мысль, как в нее вообще может войти… Что-то. На самом деле, она не хотела об этом думать. Сейчас он откровенно мучает ее, проезжаясь мимо нужного места раз за разом, заставляя нелепо дергаться вперед, подкидывать бедра, стараясь получить необходимое, и Женя срывается на просьбы. - А что ты хочешь, - подхватывая ее под поясницу, в лицо выдыхает он, - ты ж сказала, что мы все, мы уже… Еще что-то хочешь, да? Крыша съезжает окончательно, и Женя, кажется, хочет так много, так сильно, в ее голове проносится картинка за картинкой, когда давление между ног становится совсем невыносимым, а она почему-то никак не может расслабиться, и от этого проникновение выходит болезненным, таким тугим, до слез, Женя буквально ощущает как он втискивается в нее, как крупная головка растягивает чувствительный вход, как внутри становится горячо, как сладким импульсом простреливает поясницу, и все внутри сводит долгожданным спазмом – Женя еще не понимает, что это оно, ей просто охуенно, настолько, что перед глазами вспыхивают искры, она открывает рот, чтобы сказать что-то, и вскрикивает, потому что в этот момент он резко подается вперед, и входит глубже, до конца, впечатываясь в нее бедрами, и все, и это вообще все, она, кажется, не может дышать, она может только слабо просить его подождать, остановиться, потому что если он сейчас сделает что-то еще, хотя бы одно движение, она просто не переживет этого, ее разорвет, ее… Когда он все же делает это, Женю прошибает так, что дар речи теряется вместе с осознанием кто она, где она, что она такое; она снова жмурится, чтобы не видеть его, чтобы не думать ни о чем, и медленно рвано выдыхает, силой вынуждая себя расслабиться, все ее тело превращается в один оголенный нерв, а все его прикосновения сливаются в одно, Женя хочет протестовать, когда он ласкает ее грудь, она чувствует как сначала чешутся, потом ноют, потом почти немеют соски под его пальцами, и Женя хочет сдохнуть, сдохнуть раз и навсегда, когда он лезет ей между ног, потому что это такой кайф, и он прекрасно знает об этом, он держит ее за подбородок, не давая отвернуться, пристально жутко глядя ей в глаза, и Женя проваливается куда-то, точнее начинает проваливаться, но замирает на краю – он замирает внутри нее, касаясь до боли чувствительного клитора кончиками пальцев, словно проверяя что-то, откровенно издеваясь над ней, и этого так мало и одновременно так много, и он все еще смотрит на нее так… Женя не может объяснить это и потом, потому что это странный взгляд, и она ничерта не может понять, и… - Что ты делаешь, - спрашивает Женя, собственный голос кажется ей чужим, жалким и жалобным, и она ничего не может поделать, когда он снова гладит ее, легко-легко, но от этого особенно пронзительно, она сжимается, против своей воли то ли пытаясь удержать его, то ли вытолкнуть, и в этот момент на нее накатывает какое-то глобальное осознание – он внутри нее, он проник в нее, он настолько в ней, во всех смыслах, и когда он медленно, по сантиметру выходит из нее, оставляя пустоту, и снова толкается, продавливая переднюю стенку, это так приятно, это так больно, это так… - Больно? – вклиниваясь до конца, вжимаясь в нее пахом, спрашивает он, и от этого вопроса почему-то становится еще круче, еще приятнее, - больно, пупс? Мне перестать? Это ловушка, Женя знает, что это ловушка, и все равно попадает в нее с огромным удовольствием, отдается этому ощущению с головой, крепче обхватывая его коленями, расслабляясь, принимая это, отдаваясь так, как придумала природа, и когда она ляпает Это – она не может нести за себя ответственность, никак, это все его ответственность и его вина, и… - Хочу, - исправляется она, - хочу тебя, пожалуйста, сильнее, дааа… И это как будто бы спусковой крючок, отрубающий в нем все намеки на сдержанность, Женя знает как это работает очень хорошо, знает очень давно, он честно пытается быть ласковым, всегда, всегда следит за ней, за тем, чтобы ей было хорошо, чтобы ей было приятно, чтобы она кайфовала, порой это выглядит как какая-то идея-фикс, но есть кое-что еще, и иногда это нужнее… Нужнее всего. Женя понимает это, когда его бедра жестко сталкиваются с ее бедрами, и внутри вспыхивает жар, это трение на грани пытки, и через раз это становится действительно, по-настоящему больно, и Женя, откидываясь, прогибаясь в пояснице ему навстречу думает что вот оно, ее дерут, это так охуенно, то, насколько сильно он ее хочет, насколько сильнее их тела подходят друг другу, насколько… Женя пропускает момент щелчка, и когда следующий толчок становится невыносимым, она буквально взвизгивает, рефлекторно вырываясь; это уже не она, это ее тело, она ничего не может поделать с этим, это происходит само, и когда он держит ее, не отпуская, и когда он продолжает двигаться, а потом замирает, и Женя почти чувствует – хотя она все еще не уверена, что это возможно – как внутри становится горячо, липко и сладко, и когда он скатывается с нее, тут же подтягивая ее к себе под бок, Женя обнаруживает что мысли в ее голове не хотят, не могут собраться даже в элементарные предложения. И едва ли не впервые в жизни, она этому рада.