По ту сторону двери

      Уснуть ему так и не удалось. Юнги, раздражённый из-за усталости, торопливо собирается на занятия. Сегодня абсолютно всё предательски валится из рук. Пальцы не слушаются, форма давит так, словно хочет задушить, свет из окна режет глаза. В голове болезненно пульсирует в такт оглушающему биению сердца. Юнги садится на кушетку и, вцепившись в волосы, старается сосредоточиться. Бесполезно. Больно и тяжело.       Попытки успокоится тщетны. Стоит ему закрыть глаза, мысли принимают очертания его улыбки, голоса, запаха. Образ Хосока окончательно въелся в его естество. В самую его суть.       На спине ощущается лёгкое прикосновение леденящей тоски. Нельзя! Не сейчас. Настрадается всласть вечером. Юнги хватает книги и, чуть не роняя их, выходит из комнаты. Всё кажется чуждым. Взгляды, касающиеся его фигуры. Смех, продолжающий будить по утрам. Даже оглушительные приветствия младших, что бегут к нему, кажется воспоминанием из мимолётного сна. Что со всеми произошло? — Как себя чувствуешь? — взволнованно интересуется Тэхён. — Твоя лихорадка нас всех переполошила! Как ты? Что-то болит? — Мальчишки заваливают вопросами, перебивая друг друга.       Юнги слушает молча. Пытается понять, какой ответ лучше дополнит ложь Намджуна. — Всё хорошо, — с уверенностью заявляет Мин. — Одного дня покоя от вас, гиен, вполне хватило, — беззлобно шутит он. Юноша треплет их волосы, едва заметно, по-доброму улыбаясь. Тэхён и       Чонгук с облегчением переглядываются. Видимо, и вправду переживали… — Что ж. Пора возвращаться к великим делам. Начнём… — С завтрака? — радостно перебивает Чонгук. — Я думал о латыни, но твоё предложение нравится мне больше.       Младшие, словно порывы весеннего ветра, подхватывают Юнги под руки и увлекают за собой в столовую. Молодые люди не замечают стоящего на втором этаже мистера Хеилса. Он провожает Юнги долгим, задумчивым взглядом.Мин ещё никогда не был так рад встретить своих неугомонных товарищей. Юноша успевает поверить, что уж им-то точно удастся отвлечь его разговорами и шутками от прошлой ночи. Как же сильно он ошибся…       Образ Хосока призраком преследует его. Мин не хочет, но видит блеск его глаз в начищенном серебре, слышит голос в шелесте листвы. Даже запах книг теперь лишь душит, напоминая о многих часах, проведённых в плену библиотечных стен. Везде Хосок. От воспоминаний перехватывает дыхание.Каждые несколько минут этого мучительного дня юноша сдерживает острое желание убежать к себе в комнату, дабы убедиться: он пришёл. Сейчас объяснят своё решение, даст ему шанс попросить прощения за всплеск ненужной ревности… Юнги понимает, что привлекать лишнее внимание — не лучшая затея, а потому остаётся ждать. Изводит себя настолько, что к вечеру голова раскалывается от мигрени.       Комната пуста. В нежелании бередить рану от несбывшихся ожиданий, Юнги залпом выпивает принесённое лекарство и проваливается в тяжёлый беспокойный сон. Завтра должно стать легче…       На небольшом островке беседки из белого дерева кипит жизнь: широкий стол ломится от закусок; от пряного чая в маленьких фарфоровых чашечках исходит едва заметный пар; дворецкий, словно коршун, следит за каждым движением молодых людей, пока те рассаживаются по своим местам. На достаточном расстоянии друг от друга, чтобы не дать юности ударить в голову. Приемлемы лишь взгляды и разговоры. В конце концов, они пришли на урок столового этикета, а не на очередной праздный банкет. — Бекки! — Раздаётся оклик, стоит маленькой хозяйке появиться в общем поле зрения.       Ну до чего же хороша… Юноши выворачивают шеи, чтобы лишнее мгновение полюбоваться красотой мисс Ребекка. А как прекрасно голубое платье, подчёркивающее бледность кожи. Ох, как струятся локоны по узким плечам. Ангел! Лишь безумец не залюбуется этой девушкой. Ребекка знает это, ничуть не смущается. Хотят смотреть — извольте! Главное, чтоб среди множества взглядом, один принадлежал ему. Остальное не имеет значения.       Поприветствовав всех, Ребекка садится близ подруг и, поддерживая не самую занимательную беседу, продолжает украдкой искать его взглядом. Сердце на мгновение сжимается от страха. Неужели… не придёт? Молодые люди говорят о делах, дамы изредка язвят и кокетливо краснеют, топя свой смех в маленьких фарфоровых чашечках. Ребекка не находит себе места. Её бровки подрагивают, а на щеках выступает румянец из-за с трудом сдерживаемых слёз. Все из делегации востока сейчас здесь, кроме мистера Мина… Снова. Как же так! — А, вот ты где! — кричит один молодых людей. — Мистер Филипп! — возмущается дворецкий, но его голос тонет в возгласах. — Хён! — радостно восклицает Чонгук. Ребекка нетерпеливо оборачивается. Сквозь тень от крон твёрдой походкой идёт мистер Мин. Над чем-то задумавшийся. Извечно прекрасный.       Ребекка слишком наивна, чтобы заметить (и придать значение) глубокие тени под глазами, осунувшееся лицо и ссутуленные плечи. Для неё, в отличие от юношей, не видеть его несколько дней — грустная реальность. Сердце болело, изнывало от тоски. Но не теперь!       Мин приветствует всех коротким кивком, осматривается. Единственное свободное место — прямо напротив мисс Ребекки. Дамы шепчутся, прикрывая улыбки ладошками. Их возбуждённые взгляды направлены на взволнованную подругу. — Думал, ты не придёшь, — говорит молчавший до этого момента Намджун, жестом предлагая другу чай. Мин занимает место рядом с ним. — Порой отдых необходим. — Отдельная комната располагает к постоянному тунеядству, — насмешка в голосе, пропитанном завистью, вызывает лишь жалость. — Тебе виднее, Морган, — отвечает Юнги.       Юноши бросаются колкими фразами. Умелые парирования Юнги веселят и восхищают студентов. Все, кроме объекта его насмешек, заходят заливистым смехом. Отвлечься от удручающих мыслей не получается. Привычная суета лишь тяготит Мина. Он всматривается во все предметы, которым нет места в будущем. Надеется вернуть ощущение реальности. Цепочки с часами на концах, что прячутся в кармашках, бесконечные оборки и кружева на пышных платьях, сложные причёски… Нет, бесполезно. Ему тошно. Ему здесь нет места. — Прошу меня простить, — не проходит и часа, как Юнги, откланявшись, уходит. — Будь у меня комната в личном распоряжении… — тихо фыркает Морган. — Все мы знаем, зачем она тебе нужна, — беззлобно бросает юноша.       Он удаляется под всеобщий взрыв оглушительного хохота и одного грустного вздоха, утонувшего в этом балагане.       Юнги глубоко вдыхает запах лета, подставляет лицо ветру. Пяти дней не просто не хватает, чтобы вернуть его в чувства. Наоборот, они многократно всё усложняют. Спасибо хоть идиоту Моргану за неуместную шутку и пищу для размышлений. Ведь даже если такой тугодум подметил его частое отсутствие, то мистеру Хеилсу обо всём известно и подавно. Скрепя сердце, Мин решает прекратить походы в будущее. По крайней мере, до тех пор, пока его слегка пошатнувшаяся репутация не вернёт уверенную позицию.       Это правильное решение. Тогда почему же от него так тошно?       Четверо суток Хосок терзает себя воспоминаниями о последних минутах их встречи. Они раскалёнными иглами впиваются в душу, принося невыносимую боль. Парень нарочно воспроизводит в памяти каждую мелочь, каждый изгиб на его лице. Чон не хочет покоя. Наоборот, старательно делает себе всё больнее, больнее, больнеебольнеебольнее… чтобы прочувствовать. Чтобы понять, кого потерял по собственной глупости.       Самокопания выстраиваются огромной стеной, отгораживая его от мира. Джиа неоднократно старается поговорить с внуком. Всё бесполезно. Она ругается, кричит, плачет и умоляет, но в ответ получает неизменное «всё в порядке». Старушка просит помощи у Элли. Девушка лишь разводит руками. Сама неоднократно пыталась поговорить с другом, приближалась к этой теме с разных сторон. — Пока сам не захочет, мы ничего не сможем, — с грустью констатировала она, на прощание обнимая старушку. Та лишь понимающий кивала, вытирая набежавшие слёзы.       Хосок слышал разговор сквозь открытое окно своей комнаты. И с одной стороны любимых женщин было жалко. Но с другой… Он и правда не хотел спасения. Чувствовал, что недостоин жить спокойно, пока человек, которым он дорожит, обижен. Возможно, даже не хочет его знать. Вот только пойти и убедиться в этом лично Хосок не решается. Куда проще сидеть в ловушке, чем получить ответ.       От благодарности Чимина закипает кровь. Чон до последнего держит улыбку, пока его приятель с радостным возбуждением вспоминает вечеринку. Продолжительные терзания желудка около унитаза, несколько пьяных скандалов и уход по-английски Хосока словно стёрты ластиком.       Парень старается не винить приятеля в произошедшем. В конце концов, он мог передать тело бессознательного друга кому угодно, а сам отправиться с Юнги туда, где… Закусывая губы до крови, Хосок понимает: нет, не мог. Вернись он в тот вечер, наверняка поступил бы так же. Потому что так правильно. Потому что «относись к людям так же, как хочешь, чтобы относились к тебе».       Хосок уверен, что в сердцах выкрикнутыми словами, в частности, и своим выбором в целом сильно обидел Юнги. Настолько, что он не сможет простить. Чону не в состоянии думать рационально из-за удушающих чувств, заполнивших всё: органы, разум, душу. Каждую клеточку тела.       Кажется, он собирается с духом целую вечность, прежде чем повернуть ручку двери. Хосок медлит. Страх почувствовать на себе холодный взгляд, увидеть, как Юнги уходит от ответа, стараясь свести время встречи к минимуму, лишает конечности сил. Он воюет с проклятой ручкой и бесконечные пятнадцать минут. То пальцы не слушаются, то в запястьях не хватает сил, чтобы повернуть её. Жалкий трус…       Комната встречает вечерней прохладой и приветливой тишиной. Парень осматривается. Мина нигде нет. Лишь едва уловимый запах потухшей свечи намекает, что хозяин покинул комнату совсем недавно.       Хосок садится за рабочий стол, скользит взглядом по аккуратным рукописям и вскоре обессиленно кладёт голову на пахнущую старыми учебниками столешницу. Несколько крупных слёз неприятно щекочут переносицу.       Утро — самое любимое время суток Джина. Уже который год он просыпается в гордом одиночестве и, пока родственники занимаются заработком денег и культурным развитием, он лениво пьёт что-нибудь тёплое в компании своего плейлиста, проверяет соцсети и только после обеда садится за работу. Свободный график и лояльность родителей изрядно его развратили.       Он далеко не сразу замечает чьё-то присутствие. Готовит, переписывается с недовольной Элли, сидящей на парах, выбирает шоу, под которое будет завтракать. Ощущение, что кто-то сидит в гостиной, не вызывает и толики волнения. Он с раннего детства привык к присутствию няни, уборщицы, повара и прочего персонала, помогающего состоятельному отцу-одиночке растить единственного отпрыска. А после свадьбы в доме всегда находились Элли и новая мама (как будто была старая…). Быть рядом с кем-то для него — естественно.       Осознание приходит вместе со случайно брошенным взглядом. Он смотрит на абсолютно безвкусные чашки (которые никогда бы не купил) и вспоминает, что сейчас он в Корее. Элли живёт одна. На восьмом этаже. Паника перекрывает дыхание. Парень берёт самый большой из ножей и бесшумно идёт к гостиной, где, скорее всего, базируется незваный гость. Ким успевает представить, как убивает маньяка, а потом его, всего в крови, разумеется, повезут прямиком в зал суда, где дадут пятьдесят лет за превышение самообороны. Но ведь лучше так, чем делить пространство с червями и прочими гадами в сырой земле, правда?! Он подкрадывается на носочках к гостиной, крести-то, заносит руку с ножом высоко над головой.       Синхронизировавшиеся вопли Хосока и Джина слышны в соседнем квартале. Чон вжимается в диван, прикрываясь рюкзаком, а Джин бросается к стене как к спасительному щиту, хлёстко матерясь на французском. — Какого хера?! — Орёт Хосок. Он чуть не плачет от страха, сердце до боли сильно бьётся в груди. Не так он себе представлял это утро. — Ты совсем ахуел меня так пугать, придурок недоёбанный?! — верещит Ким, забывая, что горе-маньяк не знает французский. Ему надобится ещё пара минут, чтобы окончательно прийти в себя. Парень озлобленно смотри на Хосока и, забыв, что держит холодное оружие, театрально размахивает руками. — Я чуть кони не двинул! Ты хоть представляешь, как я… Да нет! Какого!.. Нахера ты здесь?! Как ты вообще сюда попал?! Еб вашу мать! — Элли дала дубликат ключей. — Лучше бы она тебе по щам дала и научила звонить перед приходом! Че ты так смотришь? Это я, между прочим, здесь жертва! — Конечно-конечно, только нож опусти. — Джин смотрит на оружие в своей руке, тяжело вздыхает. Напоследок он делает эдакий риторический замах в сторону Чона. Тот лишь неловко жмётся, осознавая степень своего косяка. Его ведь действительно никто не знал, и пользоваться доверенными ключами — низко. Но молчать — выше его сил! — М-можно с тобой кое-что обсудить? — Компенсацию за мои убитые нервы, например? — Джин быстро догадывается, что на шутки Хосок не настроен. Он тяжело вздыхает, кивает в сторону кухни.       Ким ненавидит играть роль психолога. На выслушивание порой тратится огромное количество сил, а у него таковых периодически не хватает на собственные проблемы. Но сейчас он полностью погружается в историю Хосока. Тот не называет имён, с предельной осторожностью подбирает слова. Его вид кричит о том, что одного двусмысленного взгляда хватит, чтобы заставить парня замолчать и уйти.       Джин не встревает, позволяя рассказать обо всех переживаниях. Ему ли не знать, какой тяжёлой порой может быть влюблённость?.. — Я очень боюсь его потерять, — Наконец признаёт Хосок. Для него эти слова не просто оборот речи. Факт, к которому он пришёл спустя долгие часы рефлексии. — Что, если для меня он значит гораздо больше, чем я для него? — Хочешь совет или чтобы я просто выслушал? — Рациональность в голосе Кима слегка напрягает. Хосок собирается с духом и едва слышно отвечает: — Совет. — Поговори с ним. Обозначьте, что для вас любовь, и выясните, вписывается ли вы в критерии друг друга. — А если ему будет мало того, что я смогу ему дать?! — Это не твои проблемы. — За минуту Джин вырастает в глазах Хосока до того мудрого взрослого, в поддержке которого он всегда нуждался. Парень, задумчиво глядя в чашу чая, рассуждает холодно и чётко, словно любовь и отношения — математическая задача. — Если у тебя есть всего несколько капель любви, то они априори не наполнят его огромную чашу потребности. И здесь ни ты, ни он не виноват. Попробовали, не получилось, погрустили и пошли дальше, — Джин смотрит гостю в глаза, кладёт руку поверх его ладони. — Не пытайся подстроиться под одного человека. Каким бы великолепным он в твоих глазах ни был. Хорошо? — Это больно, — Чон горестно вздыхает. — От недополученных любви и внимания куда тяжелее. Уж поверь. — Хосоку хочется задержаться на многозначительной улыбке своего новоиспечённого наставника, но тот лишь задумчиво хмыкает и театрально долго сюрпает чаем. Догадался о намерениях гостя и ловко ушёл от ответа. Не надо лезть в его прошлое. — Не кисни раньше времени! — Почему ты такой умный? — Старший заходится смехом. — Горький опыт и подкасты недо-психологов. Всем рекомендую!       Джин и сам не рад своим знаниям в этом вопросе. Однако жизнь не спрашивает человека — хочет он проходить испытания или нет. Ему пришлось слишком много думать, идти на уступки и перебарывать себя, чтобы построить свои отношения. Не идеальные, но близкие к тому. Это было сложно и больно. Результат же оправдал средства.       Он смотрит на Хосока и видит себя. Давно ли Джин был таким же растерянным и влюблённым? К счастью, да.       Следующие дни становятся для него адом. Хосок пробирается в библиотеку и, прижав колени к подбородку, по несколько часов смотрит на закрытую дверь, надеясь, что Мин сейчас войдёт. Вот, сейчас! Так, вдох-выдох… Ещё пара минут! Он же всегда проверяет внешний вид перед выходом. Одну минутку! Сейчас. Сейчас… пожалуйста…       Восьмой день Хосок проводит в бесповоротной уверенности, что Юнги всё знает. Провести пять часов в чужой комнате и остаться незамеченным — невозможно! Может, Мин из-за этого и не приходит? Обиделся на столь вопиющую наглость, недопустимое нарушение личного пространства, и…       Голова раскалывается от предположений, и с каждым днём те становятся всё более безумными. До смешного оторванными от реальности.       Неуверенность, страх и здравый смысл (звучавший, почему-то, голосом Джина) тянули душу в разные стороны, норовя разорвать. Хосок понимал, что нужно действовать. Сделать хоть что-то!       Противовесом этому желанию всегда выступал страх отвержения. Сирота знает, каково это — остаться брошенным без ответов с тонной догадок? Может, поэтому Хосок до сих пор сидит меж книжных стеллажей, умоляя Юнги поскорее войти в эту проклятую дверь.       Что ж… Если чуда не происходит, нужно чудить самому. По крайней мере, так решил Хосок однажды утром. Убеждение придавало ему сил до тех пор, пока он вновь не уткнулся взглядом в эту дверь.       Удушающе страшно.       Будь что будет.       В лицо моментально бьёт холодный сквозняк, в воздухе появляется едва ощутимый запах потухшей свечи.       Юнги сидит за рабочим столом и словно не замечает исчезновения крохотного огонька. Хосок же видит, как напрягаются его плечи, голова чуть поворачивается в сторону. Мин старается не раскрывать своего волнения. Выходит плохо.       Хосок теряется. Он не думал про дальнейшие действия. Парень трусливо шагает назад, порывается закрыть дверь. — Не думал, что придёшь. — От его голоса все конечности сковываются льдом. Чёрные глаза впиваются в дрожащую от волнения фигуру. Не позволяют шагнуть за порог. — Проходи.       Дверь за его спиной закрывается. В лёгкой рубашке ему слишком холодно, короткие рукава предательски оголяют покрытые мурашками руки. Хосока трясёт. Он не чувствует пола под ногами, но, словно мотылёк летит к своему обжигающе холодному пламени.       Юнги садится в кресло напротив гостя. Юноша не смотрит Хосоку в глаза, пристально оглядывает его фигуру, словно перед ним не гость, а товар на аукционе. Смотрит жадно, пылко, будто охотился за этим экспонатом не одну неделю. И сейчас, когда видит воочию, желает убедиться в правильности своего решения. Сам же отстранён, старается не показывать своей одержимости.       Хосок сжимается под этим взглядом. Он не решается сесть напротив. — Ты не пришёл, — язык его не слушается. — И не собирался. — Чон резко поднимает взгляд на Юнги. Он не может отделаться от чувства, что юноша настроен уничтожить его во время разговора. Разорвать душу в клочья и, лишь вдоволь насытившись страданиями, навсегда выкинуть из своей жизни. — Почему ты здесь? Юнги ненавидит себя за такое поведение, но оно словно не поддаётся контролю. Оборонять своё сердце безразличием и холодом — единственное, что он умеет делать в совершенстве. На Хосока тяжело смотреть. Юноша понимает, что тот сейчас теряется в предположениях и сомнениях, но не позволяет себе смягчиться. Людские слёзы обманчивы. Да и кто сказал, что этот блеск в глазах — от грусти? Может Хосок вот-вот признает их договорённость ошибкой? — Я ждал тебя. — Слова нежной бритвой проходятся по душе Юнги. Оставляет болезненную, неглубокую рану. — Все эти дни сидел у двери и ждал, — Хосока пробирает на нервный смех. Мин чуть подаётся вперёд, словно боясь упустить даже самое незначительное (есть ли сейчас такое?) слово. — Один раз даже сюда завалился. Придурок, правда? — Его переполненный болью взгляд делает второй надрез, повреждая диафрагму. Юнги тяжело дышать. — Нахера я тебя ждал, если ты и не думал приходить? Лучше бы сразу сказал, что не придёшь. Хотя нет! — Парень поспешно вытирает дрожащей рукой слёзы злости. — Ты всё правильно сделал! Договорились же на одну встречу! Молодец, сразу просёк, что надо с этим цирком заканчивать. Это я размечтался… Ебанутый! — Третья рана. Поперёк сердца.       Юнги вскакивает со своего места, одержимый желанием прижать к себе Хосока и долго-долго вымаливать прощение. Да, он злился, но ни в коем случае не хотел довести его до слёз и уж тем более заставить проклинать их встречу.       В момент, когда Мин готов упасть в ноги к Чону, дверь комнаты открывается. — Юнги я… — Ворвавшийся Намджун столбенеет. Он, как и Хосок, не понимает, что происходит. Но уже через несколько секунд в их головах что-то щёлкает. Вот же бл… — Вон, — вдруг говорит Юнги. У Хосока внутри всё холодеет. Мин смотрит прямо на него. Парень умирает в одно мгновение. Он предпринимает неудачную попытку уйти, но колени подкашиваются. Пол будто намазали маслом. Шаг, и он точно рухнет. Юнги чуть поворачивает голову и грозным, пропитанным спокойствием и уверенностью голосом, говорит: — Джун. Пошёл вон! — Что ты?.. — Пошёл вон! — несдержанно рявкает Юнги.       Даже стёкла содрогаются от звона голоса. Намджун, видя разъярённое состояние друга, не решается продолжать спор. Смерив Хосока пронзительным взглядом, он выходит из комнаты.       Чон не может нормально дышать. Он хватается за рубашку в районе груди. — Он видел! Он меня видел… И дверь, и…       В голове пусто и тесно, словно мозг превратился в резиновый шар и с каждой секундой становится всё больше, грозясь взорвать его череп. Что теперь будет?! Страх перекрывает кислород и способность нормально мыслить.       Внезапно Хосок ощущает прикосновение чего-то холодного к своим рукам. Он поднимает затуманенный пеленой слёз взгляд. Юнги сидит перед ним на коленях, гладит руки. Смотрит прямо и решительно, будто ничего страшного не случилось. Ощущение прохлады на коже успокаивает. — Я разберусь. Ничего не бойся, — Мин накидывает свой сюртук на дрожащие плечи гостя. А парень и не заметил, насколько в комнате холодно… — Обещай, что не уйдёшь.       Хосок не может вымолвить и слова, лишь беззвучно шевелит губами и судорожно кивает. Юнги сжимает зубы, на щеках ходят желваки. Он не хочет оставлять Чона в таком состоянии, но если сейчас же не поговорить с Намджуном, всё это может привести к… Неизвестно к чему. И от этого ещё тревожнее.       Последний раз сжав ладонь парня, Юнги быстро удаляется из комнаты, закрыв ту на ключ с внешней стороны. Пусть и слишком поздно, но это единственный способ защитить Хосока.       Намджун сидит в одиночестве библиотеки. Пронзительный взгляд направлен в огонь камина, и искры недобрым светом отражаются в тёмных радужках. Ждёт. Знает, что появление Юнги — вопрос времени. Мысли в голове роятся взбешёнными пчёлами. За какую из них ухватиться?       Мин входит бесшумно. Он садится напротив друга и, вопреки решительности в жестах и выражении лица, начать разговор не решается. Боится сорваться. А ругаться сейчас никак нельзя. Оба это понимают. Оба молчат. Минуту. Три. Семь. — Вот какая хворь тебя взяла, — Ким разрушает тишину язвительной насмешкой. Он чувствует желание Юнги впиться ему в глотку, однако не поддаётся. Мин у него в руках, а значит, он может сделать с ним всё, что ему заблагорассудится… — Думал, ты умнее. — Не твоя забота. — Да что ты, — едко тянет Намджун. — А как хорошо справлялся! Не подкопаться, репутация лучше, чем у праведника. И на тебе! — Ты ничего не знаешь! — сквозь зубы шипит Юнги.       Намджун цокает, закатив глаза. Не собираясь затягивать разговор, старший достаёт из кармана цветастый браслет. Юноша на крючке. И, если в этой главе осталась хоть капля здравого смысла, он не будет юлить. — Кто он? — Не твоя забота.       Намджуну облокачивается на спинку кресла, переводит взгляд в огонь камина. — Этот мальчишка поставит крест на твоём будущем. — Тебе почём знать? — Юнги не контролирует свою злость. Его слова, ядовитые и колкие, не действуют на одноклассника, лишь сильнее выводя юношу из себя. — Ты, видимо, забыл в каком положении находишься. — утверждение, слишком правдивая, чтобы игнорировать его, моментально сбивает спесь с Юнги. Намджун смотрит на друга свысока. Но, как бы он ни старался выглядеть отрешённым, в голосе проскальзывают нотки сочувствия. Нет, Намджун делает это не для того, чтобы глумиться. — Ничего против твоих предпочтений не имею, но кому как не тебе знать, что от голодной смерти тебя спасёт разве что выгодный брак? — Юноша до боли в костях сжимает ладони. На душе тошно.       Какие бы сладкие мечты ни захватили его разум, реальность всегда рассеивала их своей горечью. Для сына бедного аристократа жизнь не будет приятным приключением. Встреча с Хосоком, пусть и ненадолго, позволила ему об этом забыть. — Мисс Ребекка — лучшая кандидатура, — в голосе Намджуна появляются нотки сострадания. — Постарайся как можно скорее закончить всё с этим мальчишкой. Для твоего же блага. — О каком благе ты говоришь? — улыбка Мина переполнена отчаянием. — С Хоби я… — он замолкает, опуская голову ещё ниже.       Лёгким движением Намджун бросает браслет в камин. Юнги успевает окинуть друга гневным взглядом прежде, чем его ладонь оказывается в пламени. Огонь болезненно облизывает кожу.       Ким морщится от неприятного запаха палёной плоти и резкого вскрика друга. Юнги поднимается, едва ощутимо отряхивает фенечку, чтобы минимизировать ущерб. — Я опоздал, — с грустной улыбкой констатирует Намджун. Юнги бросает на него гневный взгляд. — Твоя влюблённость до добра не доведёт. — И? — Будет очень больно. — Тебе какая забота? — Уязвлённый собственными мечтами, Юнги обмякает в кресле. — Что тебе до меня?       Внезапно Ким вскакивает, хватает ошеломлённого друга за грудки. Свирепый взгляд Намджуна заставляет все внутренности сжаться от страха. Он говорит тихо, но каждое слово отзывается в теле Юнги ледяной дрожью. — Я тебе жизнью обязан! Если думаешь, что я буду просто смотреть, как ты идёшь на смерть — выкуси, — юноша испуганно смотрит на старшего. — Да на какую смерть?! — Амелия! — выкрикивает Намджун. Мина словно обливают ледяной водой. Злость моментально исчезает, оставляя место удивлению и боли. Даже упоминание её имени сродни предательству. Однако Ким не останавливается и говорит, пристально глядя в глаза: — Мне и напоминать не стоит, верно? — Он хватает Мина за рукав рубашки, пытается засучить его, оголив кожу. Тот резко отталкивает друга, пятиться так, что задевает кресло. По библиотеке разносится жалобный скрип и грохот удара. — Пойми. Второй раз я могу не успеть! Поэтому коль у меня есть малейшая возможность уберечь тебя от этого… — Джун, хватит! — Юнги смотрит на него зло, с отчаянием. Они оглушены собственными переживаниями. Оба понимают, что не могут отступить. Обоим не хватает слов, чтобы выразить всё, что их гложет. — Ты прав. Уже поздно. — Он торопливо поправляет рукав. — Я не просто привязался к тому, как ты выразился, мальчишке. — Намджуна пробирает страх, когда он слышит переполненные нежностью слова… — Он видит меня насквозь. И то, что здесь, — Мин аккуратно касается ладонью груди, — ему симпатично. Пусть всё закончится трагично. Но я выдержу, вспоминая, каким взглядом он смотрел на меня. За один этот взгляд я готов… — Тебе разобьют сердце, — стоит на своём старший. Но Мин лишь улыбается, глядя на браслет. — Я согласен на это.       Внутри Кима всё сжимается от боли. Обречённая улыбка друга, сжатый в обожжённом кулаке браслет и воодушевлённый взгляд. Намджун потрясён его глупостью и решительностью. Ему ли не знать, что любая поставленная Мином цель, будет достигнута вопреки всем преградам? Это восхищает и расстраивает одновременно. Ведь он знает, какой финал этой истории. Знает, но всё равно позволяет другу уйти к причине своих будущих страданий.       На мгновение совесть болезненно колит его под рёбра, проникая своим ядовитым шёпотом под кожу.       Трус.       Трус       т р у с       Хосок, зажав рот руками, сидит на подоконнике. Он перебирает в памяти всех известных ему богов, вымаливая у них защиты от посторонних глаз. Ещё одного раскрытия он не переживёт! Парень сделал всё, чтобы остаться незамеченным: сюртук Юнги висит на стуле, штора чуть задёрнута и полностью скрывает его. Нужно было сбежать…       Хотя нет. Всё равно бы не вышло. Взгляд Юнги, адресованный ему перед уходом, был пропитан такой надеждой, что Хосок и шагу не смог ступить за пределы комнаты.       Кто-то входит, щёлкает замок. Внутри всё сжимается от ужаса. Парень успевает проклясть себя за трусость и излишнюю веру в Юнги, которого, почему-то, не смог ослушаться. — Хоби? — голос ощутимо дрожит от беспокойства. Чон же перестаёт волноваться вовсе. Вместе с Мином вернулось ощущение спокойствия. Чувство, что всё так, как нужно.       Чон осторожно выглядывает из своего убежища, садится на край подоконника. Он уже хочет слезть, но Юнги подходит на расстоянии вытянутой руки. Казалось, нужно всего-то спрыгнуть на пол и аккуратно сделать шаг в сторону. Ноги словно лишились сил. — Боялся, что ты уйдёшь. — Что теперь?.. — Ничего. Он не станет болтать. Обещаю. — Мне не надо было приходить, — парень предпринимает суетливую попытку слезть. Хочется как можно скорее оказаться за пределами проклятой комнаты. Юнги шагает вперёд, намеренно соприкасается бёдрами с острыми коленками. Вульгарность делает своё дело — Хосок замирает. — Чего ты ждал? — Мин кладёт руки на подоконник, отрезая Чону пути к отступлению. Смотрит ему в глаза пристально, выжидающе.       Кажется, температура в комнате падает на десяток градусов. Иначе почему дыхание Юнги ощущается на коже раскалённым паром? Он чуть отстраняется, пытается взять себя в руки. — Я ждал. — Я тоже, — вдруг перебивает Мин. — Хотел, чтобы ты пришёл и сказал, почему предпочёл мне того ублюдка. — Я не!.. — тушуется Чон. Оттягивает момент, надеется на чудесное спасение от разговора. Но нет. Сам же хотел всё разъяснить. Парень говорит совсем тихо: — Он мог пострадать. — А тебе какое дело? Не он ли тебя мучил? — Спокойный голос давит, требует ответа. Чем дальше Хосок отстраняется, тем ближе наклоняется Юнги. — Скажи мне, Хосок! — Он мне не безразличен, ясно! — выпаливает Чон. На секунду юноша теряется. — Несмотря на всё говно… я не могу просто взять и вычеркнуть человека из своей жизни! Мы с ним прошли и огонь, и воду, и первые влюблённости…       Его речь становится всё быстрее, губы слегка подрагивают от накопившегося волнения. Хосок растворяется во множестве причин, на которые он когда-то опирался, оправдывая друга. Сейчас они кажутся абсурдными, но… сердце так чувствует. Ведь было же что-то хорошее!       Мин молчит, позволяет выговориться. Он не понаслышке знает, как один из самых близких людей в одночасье становится незнакомцем. Помнит, что боль может быть настолько сильная, что нет сил ни жить, ни существовать. И юноша соврёт, если скажет, что письмо, написанное её рукой, останется проигнорированным, и сердце не дрогнет.       Парень говорит долго, задыхается от собственных слов, что текут неудержимым потоком. Слушать всё это трудно. Но теперь Юнги кристально ясен мотив поступков. — Не держись за неприятного человека из-за приятных воспоминаний о нём. — Взгляд Мина устремлён в глаза напротив. В словах скрыта мольба, которая, как он надеется, найдёт место в душе Хосока.       Измученное сердце впитывает эти слова, прогоняет их через всё тело по венам и артериям. Чон не может описать это чувство. Облегчение — слишком простое для той бури, поразившей всё его естество.       И мгновением позже за горло хватает новое осознание. Хосок говорит шёпотом, словно боясь, что вселенная услышит вопрос и воплотить его в жизнь: — А если… таким человеком для меня станешь ты? — Отпустишь. — Тут же отзывается Юнги. — Меня бросает в дрожь от мысли, что настоящее тебе не мило до того, что ты предпочитаешь лелеять прошлое. — Мин устало вздыхает, отворачивается. — А ты? Отпустил? — Пытался, — сознаётся Юнги, разгоняя сердцебиение Хосока до ста двадцати в минуту. — Думал, что вволю насладился будущим и теперь смогу вернуться в своё настоящее. — Что поменяло твоё мнение?       В ушах Хосока звенит треск. Каждое слово подобно шагу по тонкому льду. Какой простой вопрос. Ответить на него не составит труда. Тогда почему он чувствует ужасающую тяжесть в груди? В крепости, которая год за годом росла вокруг его сердца, становясь толще с каждым предательством, появился надлом. И чем дольше Хосок смотрит полными надежды глазами, тем стремительнее разрастается дыра. Камни падают, поднимая оглушительный грохот, бьют друг о друга в такт биения сердца.       Го-во-ри       Ска-жи       Не мо-лчи       Го-во-ри!       Юнги не сдерживается. — Ты! Я не планировал всё время думать о том, как проходит твой день, или что ты чувствуешь, — говорит быстро, избегая зрительного контакта. В противном случае сойдёт с ума. — Моё положение, успеваемость… всё пошатнулось, потому что я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме тебя!       Мир замирает. Хосоку кажется, что все чувства обострились настолько, что он не может нормально существовать. Он больше не человек. Чёрные глаза, бесспорно, видят перед собой совершенство. Ожившее произведение искусства.       Секунды тянуться мёдом. Юнги по-своему интерпретирует этот взгляд, говорит совсем тихо, словно их могут подслушать: — Я думал, что смогу вытравить мысли о тебе. Отчаянно пытался вернуться к прежнему укладу жизни, только… — Я не буду извиняться, — Хосок чуть прикусывает губу. Боялся обидеть своей широкой улыбкой. — Совру, если скажу, что не рад. — Не сомневаюсь. — Мин тихо смеётся, склонив голову ему на плечо. Так бы и простоял весь оставшийся вечер… — Ах, точно! Дай руку. — Мгновением позже он аккуратно завязывает браслет на запястье законного владельца. — Не совсем в сохранности. Прости.       Хосок искрится от радости. Приятно вернуть потерянную вещь. Но куда более ценно понимание, что Юнги дал слово и сдержал его. Как же это ценно… — Ты обжёгся! — Острая боль от внезапного прикосновения приводит в себя. Мин морщится, выдёргивает руку. — Прости! — Тебе не за что просить прощения. — Конечно, не нужно, ведь за это мимолётное щекочущее чувство в груди, возникающее при взгляде на его улыбку, Юнги готов неоднократно бросится в пламя.       В душе Хосока порождается желание, которое не способна победить ни одна сила в мире.       Он понимает, что так нельзя. Боится почувствовать мощный толчок в грудь, но, зажмурившись, Хосок неловко чмокает Юнги в губы. Это даже поцелуем сложно назвать… Можно будет оправдаться, если…       Никаких если. Мин слишком часто представлял себе это мгновение, чтобы позволить ему закончиться так скоро. Он целует Хосока жадно, несдержанно. Провались всё к чёртовой матери, если кто-нибудь посмеет нарушить их безумство.       Юнги чувствует длинные пальцы в своих волосах, робкое движение вперёд. Он не верит в происходящее, но полностью отдаётся головокружительному ощущению. Эмоции обваливаются на их головы ледяным водопадом. Трудно дышать, но, Боже, как же хорошо. Как же…       Поцелуй Юнги неумелый, однобокий. Он старательно повторяет за Хосоком, ловит каждое его движение, тянется за губами, как за долгожданными лучами солнца после мрачной зимы. Звуки, тепло, запах, ощущения… Они сводят с ума, расправляют и заставляют желать большего.       Намного больше.       Лишь недовольный оклик лектора вынуждает Хосока обратить внимание на окружающий мир. Да о каких парах может идти речь, когда с ним произошло такое! Если бы не строгое отношение бабушки к посещениям, давно бы ушёл домой отсыпаться. Хотя… не смог бы. Бешеное сердцебиение не позволило. На лице то и дело появляется улыбка, обрамленная румяными щеками.       Он до сих пор чувствует поцелуи Юнги на своём теле. Лоб, скулы, подбородок, нос, губы… Невыносимое желание снова и снова обжигает всё внутри. И почему ночь закончилась так быстро?.. — Я чувствую запах сплетен, — говорит Элли с хитрым прищуром, как только он занимает соседнее место. Обсуждать нечто столь важное в переполненной столовой не хочется. Хосок неоднозначно пожимает плечами. — Милый, скроешь от меня хорошие новости — прокляну. — Ты иногда меня пугаешь. — Только иногда? Эх, сдаю позиции. Я вся во внимании. - Хосок усмехается, так и не заметив, что подруга чем-то взволнованна.       Зато ей хватает пристального взгляда и двух минут общения, чтобы разбитые пазлы собирались в целостную картину счастья. Это не может не радовать. И даже договорённость не встречаться неделю, дабы подтянуть успеваемость и укрепить своё положение в глазах окружающих, не омрачает впечатлений.       Элли с упоением слушает взволнованный шёпот друга. Видеть его настолько живым, окрылённым — отдельный сорт наслаждения. Ей тоже хочется поделиться своей умопомрачительной новостью, но Чон не может прервать словесный поток. Элли усмехается и решает подождать. В конце концов сплетня никуда не денется. — Всего неделя! — Вновь повторяет Хосок. — Я предлагал подождать месяц… — Да ты бы первым взвыл! — Факт! — Парень смеётся. — Но он сказал, что недели хватит с лихвой. — Ох, не знаю. Джин мне каждый день мозги своими соплями поливал, а они тогда всего на пять дней разлучились! — Можно я к тебе сегодня зайду? Хочу с ним посоветоваться. — Не получится, — буднично ответила Элли. — Утром проводила его на самолёт. Но, если хочешь, могу дать его номер. Спишитесь, обсудите. — Ой, ну это как-то… — Опять ты со своей гипервежливостью! Расслабься! Если тебе нужен совет — попроси. Не дадут… ну и пусть идут нахер! — Ответ истинной леди. — Oui, mon ami.       Всё время, что они болтают, Хосок старательно игнорирует ползающий по его лицу взгляд Чимина. Тот, словно растерянное дитя, мечется между желанием остаться с новыми друзьями и подойти к старым. Боится.       Хосок отводит взгляд. Теперь, когда в сердце не было места злости, он замечает, что, в общем-то, ничего к Паку и не чувствует. Редкая приятная ностальгия, едва заметные импульсы раздражения. И больше ничего. Их дружба, в последнее время напоминавшая скорее игру в одни ворота, осточертела. Но с этим он уже ничего не хочет (и не будет) делать.       Он думает так ровно до момента, когда слуха касается знакомое: — Привет. — Лихорадочно выпаливает Чимин. Хосок поднимает на него озадаченный взгляд. Все трое, вовлечённые в диалог, чувствуют себя до ужаса неловко. Слишком отвыкли. Пак суетливо роется по карманам, заполняя паузу. Элли и Хосок переглядываются. — Мой приятель увидел, что ты его потерял. — Он кладёт на стол прозрачное кольцо. А ведь Хосок даже не заметил его пропажи… — С-спасибо. — Может, по кофе после пар? — Я занята, — стараясь не смотреть ему в глаза, отвечает Элли. Её щёки медленно покрываются румянцем.       Она украдкой смотрит на Чимина и, не найдя на его лице ожидаемой многозначительной улыбки, вдруг всё понимает. До Хосока доходит в последнюю очередь — Пак обращается к нему.       Чон сдерживает усталую, пропитанную желчью, усмешку. Опомнился. А почему сейчас? Заметил, что в нём пропала надобность, и решил вернуть всё на свои места? Или какие ещё могут быть у этого причины? Во рту ощущается неприятный вкус вязкой слюны, предвещающей тошноту. — Не хочу. — Приходится взять себя в руки, чтобы выглядеть спокойным.       Снова тишина. Чимин не верит своим ушам. Он криво усмехается, пытается отшутиться, но каждый раз натыкается на прямой, бескомпромиссный взгляд (всё ещё?..) друга. Что-то лепечет, снова шутит. А пропасть между ними с каждой секундой всё больше. Хосок не подпускает к себе ни словом, ни делом. Парень дослушивает очередную неуместную остроту и, собрав вещи, встаёт со своего места. Элли наблюдает за происходящим, затаив дыхание. — Чимин, я всё сказал. — Кофе или общаться со мной? — Хосок закатывает глаза и идёт в сторону выхода. Вдруг его останавливают, вцепившись стальной хваткой в воротник куртки. Элли вскрикивает от неожиданности. — Скажи! — Пусти. — Чё ты упираешься?! — Пак, отвали!       Все в столовой затихли, где-то вдалеке заохали кухарки. Студенты, как голодные до зрелища шакалы, окружают парней, вооружившись телефонами. Ждут. Им нужно шоу. Им нужна драма.       Хосок резко шагает вперёд, сбрасывает куртку. Та безвольно обмякает в руке Пака. Его настораживает тяжёлый взгляд Хосока, но отступать парень не намерен.       Между ними тут же встаёт Элли, но Чон, с лёгкостью отодвинув ошеломлённую подругу, подходит к Паку почти вплотную. Смотря на Чимина сверху-вниз, Хосок чуть не кричит от злости: — Ты сам всё просрал! Поэтому закрой пасть и вали к своим уёбкам! И не забудь отдать им свою кредитку. Ты же теперь так дружишь, да, Пак?       В силу врождённой проницательности и не самого радужного детства Хосок читает эмоции людей как открытые книги. Чимина же он знает как облупленного. Подобрать слова, чтобы причинить острую боль, не составляет труда.       Он смотрит Паку в глаза и медленно, с особым садизмом, уничтожает бывшего друга. Хосок видит в потемневшем взгляде плоды своих трудов. И, будь он проклят, если соврёт, что ему не нравится! — Думал, я, как ты, всегда буду молчать? — Хосок! — Элли вскрикивает, одёргивает его за руку. — Я устал от твоего лицемерия, — добивает Чон.       Он уходит, оставив за спиной раздавленного Пака. Тот не реагирует ни на смешки, ни на хлёсткие высказывания со стороны своих приятелей. Элли хватает его за руку и уводит подальше от людских взглядов. Где-то очень глубоко в душе, где нет места жгучей боли, он благодарен подруге. Чимин из последних сил сдерживает клокочущий внутри крик беспомощности. Сказанные слова задели сильнее, чем Хосок хотел.       Встреча с сестрой и Корейские пейзажи помогли Джину отвлечься от неприятной волокиты, но… Видит Бог, для него нет места прекраснее родного Парижа. Он любит здесь абсолютно всё начиная с грязных улиц и бесчисленных палаток под мостами, заканчивая лоском люксовых магазинов и толпами туристов вокруг достопримечательностей.       Бесконечная вереница событий скрыла от многочисленных взглядов небольшую двухэтажную квартиру. Каждый раз, возвращаясь из поездок, Джин безошибочно находил крохотный балкончик, увешанный мамиными клумбами со всевозможными фиалками. Он широко улыбался и спешил в квартиру, чтобы почувствовать себя дома.       Вверх по лестнице, первый поворот направо. Он не успевает достать ключи. Дверь открывает мама — привлекательная француженка в лиловом костюме. Она улыбается, когда Джин наклоняется, чтобы получить два звонких поцелуя в щёки. — Заходи, родной. — Он только сейчас понимает, как сильно соскучился по её французской речи. Джин позволяет ей забрать у себя рюкзак. — Как поездка? Как там Элли? Я хочу знать всё в мельчайших подробностях!       В уютной светлой квартире ничего не изменилось. Это так его радует… Женщина помогает ему с багажом, продолжая заваливать вопросами. Даже по напору с её стороны он так сильно скучал! За этой болтовнёй он не обращает внимания на её праздничный наряд. Лишь когда она надевает туфли, Джин останавливается, внимательно рассматривает женщину. — А ты?.. — Мы с твоим папой решили сходить на свидание, — она жестом подзывает его. Ким хмурится, наклоняется. — Чтобы тебе тоже не мешать. Вернёмся завтра к обеду. — Он смотрит на неё с робкой надеждой, не веря, что ему сделали ТАКОЙ сюрприз. Женщина медленно моргает в знак согласия, улыбается. — Я до жути хочу узнать про твою поездку, но пока… отдохните. Хорошо, солнце? — Он здесь! — Джин старается не задохнуться от восторга. Мама нежно проводит по его плечу, кивает на лестницу в конце коридора. Он наспех обнимает женщину и убегает в свою комнату. Она провожает его довольным взглядом. Как же прекрасно, когда глаза твоего ребёнка сверкают от счастья! Вот бы такие моменты происходили как можно чаще… Она выходит, напевая себе под нос.       Джин вбегает на небольшую площадку. На ней, помимо горшка с цветком, находятся две двери, кардинально отличающиеся друг от друга. Если одна, новая и приятная на ощупь, будто приглашает скорее открыть её, то вторая отталкивает, напоминает ворчливого старика. Краска потрескалась и лишь чудом не осыпалась, потемневшая от времени ручка выглядит слишком хлипкой.       Джин спешно врывается в комнату за новой дверью. Ему нечем дышать от радости. — Когда ты пришёл?       В просторной, светлой комнате, наполненной книгами и разнообразными коллекционными фигурками из игр и сериалов, в удобном кресле напротив окна сидит Намджун. Современная одежда и модные очки полностью стирают его принадлежность к прошлому. Он поднимается, и, обнажая глубокие ямочки, заключает возлюбленного в столь желанные объятия.       Его глаза искрятся, когда он смотрит на Джина. Ким, не помня себя от радости, покрывает смуглые щёки быстрыми поцелуями. Намджун не смеет его останавливать. Млеет от этих прикосновений. — Как полёт? — Жив и слава богу. Твой французский стал хуже. — Намджун улыбается. — Клянусь, такие беды только с языком. — Не поверю, пока не проверю.       Джин прячет озорную улыбку в страстном поцелуе. Намджун отвечает. Через несколько секунд они теряют головы. Как в первый раз. Как будто они ещё не знакомы с этими поцелуями и тем, что за ними последует.       Двухнедельная разлука ощущается годом. Одному Богу известно, как сильно они скучали друг по другу. Сколь долго смотрели друг на друга, а всё никак не могли наглядеться… У них впереди целый день и ночь, но времени, кажется, категорически не хватает.       В крепких руках своего молодого человека Джен хочет расплакаться от радости. Ему мало грубых прикосновений, запаха старины и свежей травы. Как жаль, что нет духов с этим ароматом. Иногда Джину кажется, что он любит в нём всё. Это волнует и настораживает, но парень ничего не может с собой поделать. Он слаб перед этими ямочками, шутками, перед… Перед всем. Ему и в этот раз не хватит времени, чтобы вдоволь расцеловать эти ямочки…